Штерн Борис.
«Сомерсет Моэм. Второе июля четвертого года».


  
 
  Пособие для англичан, изучающих русский язык,
и для русских, не изучавших русскую литературу.
Комментарий переводчика.

          1

     Первая подробная и хорошо документированная биография Чехова на английском языке написана Дэвидом Магаршаком и широко известна в Англии. Она была оригинально переработана прекрасным английским писателем Уильямом С. Моэмом (которого в России почему-то называют Сомерсетом. – Б. Ш.) для литературного эссе «Искусство рассказа» и впервые издается на русском языке с необходимыми дополнениями в свете ранее не известных и абсолютно неожиданных документов. Цитаты из книги Моэма в дальнейшем не оговариваются.
     Эта биография является хроникой блистательных чеховских побед – вопреки бедности, обременительным обязанностям, мрачной среде и слабому здоровью. Читателю следует знать следующие факты. Антон Павлович Чехов родился 16 января 1860 года. Его дед Егор Михайлович был крепостным, он скопил денег и выкупил себя и троих своих сыновей. Один из них, Павел Егорович, со временем открыл бакалейную лавку в городе Таганроге на берегу Азовского моря, женился на Евгении Яковлевне Морозовой и произвел на свет пятерых сыновей и одну дочь.
     Антон был его третьим сыном.
     Павел Егорович, человек необразованный и глупый, был эгоистичен, тщеславен, жесток и глубоко религиозен. (Необъективная, поверхностная оценка, другие биографы Чехова, конечно, не столь категоричны. – Б. Ш.) Много лет спустя Чехов вспоминал, что в пятилетнем возрасте отец просто приступил к его обучению – каждый день бил, сек, драл за уши, награждал подзатыльниками. Ребенок просыпался по утрам с мыслью: будут ли его и сегодня бить? Игры и забавы запрещались. Полагалось ходить в церковь два раза в день на заутреню и вечерню, целовать руки монахам, дома читать псалмы. С восьми лет Антон должен был служить в отцовской лавке: «ЧАЙ, САХАРЪ, КОФЕ, МЫЛО, КОЛБАСА И ДРУГИЕ КОЛОНИАЛЬНЫЕ ТОВАРЫ».
     Под этим полуграмотным названием лавка вошла в русскую литературу в одном из рассказов Чехова. Она открывалась в пять утра, даже зимой. Антон работал мальчиком на побегушках в холодной лавке, здоровье его страдало. Позже, когда он поступил в гимназию, заниматься приходилось только до обеда, а потом до позднего вечера он был обязан сидеть в лавке. Неудивительно, что в младших классах Антон учился плохо и дважды оставался на второй год. Своим одноклассникам он не очень запомнился. Так о нем и писали: никакими особенными добродетелями или способностями не отличался. Если по-русски, то это называется «ни то, ни се».
     Когда Антону исполнилось шестнадцать лет, его неудачливый отец обанкротился и, опасаясь ареста и долговой тюрьмы, бежал от кредиторов в Москву, где к тому времени два его старших сына, Александр и Николай, учились в университете. Антона оставили одного на три года в Таганроге – кончать гимназию. Он вздохнул свободно и вдруг обнаружил такое прилежание по всем предметам, что стал получать пятерки даже по бесконечно ненавистному ему греческому языку и давать уроки отстающим ученикам, получая деньги на содержание. А. П. Чехов: «Разница между временем, когда меня драли, и временем, когда перестали драть, была страшная».
     Через три года, получив аттестат зрелости и ежемесячную стипендию в двадцать пять рублей, Антон перебирается к родителям в Москву. Решив стать врачом, он поступает на медицинский факультет. В это время Чехов – долговязый юноша чуть ли не двух метров ростом, у него круглое лицо, светло-каштановые волосы, карие глаза и полные, твердо очерченные губы. Неприятным сюрпризом для Антона явилось то, что он, оказывается, говорил на «суржике» (южнорусский диалект с сильным влиянием мягкого украинского языка. – Б. Ш.): «стуло», «ложить», «пхнуть», «Таханрох»; а в прошении о зачислении в университет слово «медицинский» написал через «ы» – «медицЫнский». (Англичанам следует помнить, что слова «ложить» в русском языке не существует; только «класть». – Б. Ш.)
     Семья Чеховых жила в полуподвальном помещении в трущобном квартале, где располагались московские публичные дома (что-то вроде лондонского Ист-Энда прошлого века). Отец нигде не работал – хотел, но не мог устроиться. Старшие братья учились, перебивались случайными заработками и любили «покутить» в дешевых московских кабаках. Антону пришлось взвалить на себя обязанности главы семьи. Он привел двух знакомых студентов – теперь они жили и кормились у его родителей. Студенты давали семье сорок рублей в месяц, еще двадцать платил третий жилец. Весь доход семьи вместе с таганрожской стипендией Антона составлял восемьдесят пять рублей и уходил на прокорм девяти человек и на квартирную плату. Вскоре переехали на другую квартиру – попросторней, но на той же грязной улице. Студенты обитали в одной комнате, жильцу выделили отдельную комнатку поменьше. Третью комнату занимал Антон с младшими братьями Иваном и Михаилом, четвертую – мать с сестрой Марией, а пятая служила столовой, гостиной, а также спальней братьям Александру и Николаю. Павел Егорович наконец-то устроился работать приказчиком на продуктовом складе (в амбаре) за тридцать рублей в месяц, обязан был там ночевать и приходил домой только по воскресеньям и праздникам, так что на какое-то время семья избавилась от деспотичного и неумного человека, с которым так трудно было жить.
     Антон умел рассказывать смешные истории. Слушатели всегда покатывались со смеху. Он решает попробовать писать небольшие юмористические рассказы, чтобы облегчить тяжелое положение семьи: ходили слухи, что журналы неплохо платят. Написал первый рассказ («Письмо к ученому соседу») и отослал его в петербургский журнал «Стрекоза». Однажды вечером, возвращаясь из университета, купил очередной номер и увидел, что рассказ напечатан. Гонорар причитался в пять копеек за строчку. Строчек было 150, гонорар составил 7 рублей 45 копеек.
     Первый успех обнадежил.
     Чехов стал слать в «Стрекозу» по рассказу чуть ли не каждую неделю.
Некоторые принимались, но другие возвращались с оскорбительными комментариями, вроде такого: «Не начав писать, уже исписались». Литературные нравы в те времена были не лучше современных. Чехов не очень-то обижался, а отвергнутые рассказы пристраивал в московские газеты, хотя там платили еще меньше. Кассы редакций пустовали, и авторы должны были дожидаться в коридоре, пока мальчишки-газетчики принесут с улицы копеечную выручку.
     Первым, кто помог Чехову войти в литературу, был петербургский издатель с легкомысленной фамилией Лейкин. Николай Лейкин и сам писал юморески, за свою долгую жизнь написал их тысячи, ни одна не осталась в литературе. Через много лет уже в самом конце жизни Лейкин, накачиваясь водкой в литературных салонах, бил себя кулаком в грудь и гордо кричал:
     – Это Я сделал Чехова!
     Над ним посмеивались, но понимали, что в чем-то старик прав.
     Ранние рассказы Чехова мало чем отличались от юморесок его литературных собратьев, но в них чувствовался «свежак», как говорил тот же Лейкин. Он и подрядил Чехова поставлять в свой журнал «Осколки» еженедельно по рассказу в сто строк, положив ему вполне солидный гонорар по восьми копеек за строчку, и строго следил, чтобы в рассказе не оказывалось ни одной лишней строки. Получилась жесткая, но полезная школа для молодого писателя, потому что волей-неволей приходилось вкладывать необходимое содержание в небольшой объем, т. е. писать кратко.
     – Краткость – сестра таланта, – правильно говорил Лейкин молодому автору, хотя эта фраза по традиции приписывается Чехову.
     «Осколки» были юмористическим журналом. Когда Чехов присылал что-то мало-мальски серьезное, Лейкин сетовал, что автор не оправдывает ожидания публики, но все-таки не отказывался от материалов. На чеховские рассказы обратили внимание, он уже приобрел некоторую известность. Навязанные рамки размеров и жанра начали его тяготить, и тогда Лейкин, человек, по-видимому, добрый и разумный, устроил Чехову договор с «Петербургской газетой» – туда он должен был каждую неделю писать рассказы более длинные и серьезные за те же восемь копеек строка.
С 1880 по 1885 год Чехов написал триста рассказов!
     Все они писались для заработка. Такая работа в искусстве презрительно именуется халтурой. Но это слово надлежит выкинуть из лексикона литераторов. (Кстати, в русском языке слово «халтура» имеет два значения: а) «плохая работа» и б) «побочная работа»; к Чехову, конечно, это слово, если и применимо, то только во втором смысле.) По себе знаю, что начинающий автор, открывший в себе страсть к писательству (а откуда она берется – загадка, столь же неразрешимая, как загадка пола), если о чем и мечтает, то о славе, но, уж во всяком случае, не о богатстве (хотя слава и деньги часто гуляют рядом), и он прав, потому что первые шаги обычно автору никаких доходов не приносят. Но, становясь профессиональным писателем, то есть таким, кто писательством зарабатывает себе на жизнь, он уже не может не заботиться о деньгах, которые получает за свое искусство. Впрочем, эти его заботы читателя не касаются.
     Чехов писал свои бессчетные рассказы и одновременно учился на медицинском факультете. Писать он мог только по вечерам, после целого дня учебы и работы в больнице. Условия для литературных трудов были малоподходящие. От жильцов, правда, избавились. Семья переехала в квартиру получше, но, как писал Чехов Лейкину: «Я зарабатываю неплохо, а нет ни денег, ни порядочных харчей, ни угла, где бы я мог работать. Денег у меня ни гроша. С замиранием сердца жду первого числа, когда получу из Питера рублей шестьдесят. В соседней комнате кричит детеныш приехавшего погостить родича, в другой комнате отец читает матери «Запечатленного ангела», кто-то завел музыкальную шкатулку, и я слышу «Елену Прекрасную». Постель моя занята приехавшим сродственником, который то и дело подходит ко мне и заводит разговоры то о медицине, то о литературе. А как же, в медицине и в литературе все разбираются! Ревет детеныш! Даю себе слово никогда не иметь детей. Французы имеют мало детей, вероятно, потому, что они рассказы пишут. Новорожденных же надо воспитывать так: обмыть, накормить и выпороть, приговаривая: «Не пиши, не пиши, не пиши!»
     В 1884 году у Чехова открылось кровохарканье. В семье был туберкулез, как видно, наследственный, и Чехов не мог, конечно, не знать этих симптомов, но из страха, что опасения оправдаются, не соглашался показываться специалисту, – такая мнительность для будущего врача непростительна. Чтобы успокоить мать, он заявил, что кровотечение вызвано лопнувшим сосудом в горле и никак не связано с чахоткой. В конце того же года он сдал экзамены и стал дипломированным врачом. Несколько месяцев спустя он наскреб немного денег и отправился в первый раз в Петербург, куда его давно и настоятельно приглашал владелец «Петербургской газеты» богатый издатель Суворин, но Чехов в шутку отговаривался, что у него нет новых брюк. В каждой шутке есть доля правды, а в этой ее было все сто процентов – Антон всегда донашивал брюки старших братьев.
     До сих пор Чехов не придавал особого значения своим рассказам – он писал их для денег и, по его же собственным словам, больше одного дня на сочинение рассказа никогда не тратил, – однажды он на спор «на бутылку», сидя на подоконнике, потому что негде было сидеть, написал за полчаса рассказ о пепельнице. Но, приехав в Петербург, Чехов, к удивлению своему, обнаружил, что он – знаменитость. Казалось, его рассказы были так несерьезны, однако тонкие ценители в Петербурге, бывшем тогда столицей и центром культурной жизни России, разглядели в них свежесть, живость, оригинальность. Чехову был оказан радушный прием. Он увидел, что к нему относятся как к одному из талантливейших писателей современности. Издатели журналов наперебой приглашали его сотрудничать и предлагали гонорары гораздо выше тех, что он получал до сих пор. Современники описывают следующий случай в редакции Суворина:
     «Познакомив Чехова с сотрудниками своего издательства, Суворин строго сказал им:
     – То, что пришлет нам этот молодой человек, немедленно ставить в номер, не редактируя!
     – И не читая, – добавил Чехов и, выйдя из суворинской бухгалтерии, отправился в хороший магазин и впервые купил себе новые брюки».
     Один старый и уважаемый русский писатель (Дмитрий Григорович. – Б. Ш.) написал Чехову восторженное письмо, призвал уважать собственный талант, оставить легкомысленные рассказы, какие он писал до сих пор, и взяться за сочинение серьезных произведений. Тот же писатель попросил тогдашних острых на язык журналистов «не обижать Чехова», на что услышал в ответ: «Да кто же Чехова обижает, дура?» (В русском языке женское «дура» по отношению к мужчине звучит не оскорбительно, а ласково-покровительственно.)
     На Чехова все это произвело сильное впечатление, однако становиться профессиональным писателем он никак не решался. Он говорил, что медицина – его законная жена, а литература – всего лишь любовница. Чехов лукавил, все-таки он был двоеженцем. Фраза «Лучший врач среди писателей, лучший писатель среди врачей» – это о нем. В Москву он вернулся с намерением зарабатывать на жизнь врачебной деятельностью, но о том, чтобы обзавестись выгодной практикой, особенно не заботился. Многочисленные знакомые Чехова присылали ему своих знакомых-пациентов, но Чехову «неудобно» было брать с них деньги, и пациенты редко платили за визиты. Так он и жил – веселый и обаятельный молодой человек с заразительным смехом. Он всегда был дорогим гостем в богемном кругу своих приятелей. Он много пил – точнее, любил выпить, еще точнее, умел пить, – но, кроме как на свадьбах, именинах и по праздникам, никогда не употреблял лишнего. Женщины к нему льнули, у него было несколько романов, впрочем несерьезных. Чехов не хотел жениться, боялся изменить сложившуюся жизнь (однажды, говорят, удрал чуть ли не из-под венца, совсем как литературный персонаж Гоголя), и на этом основании недоброжелатели распускали слухи о какой-то будто бы его неполноценности. Чтобы покончить с деликатной темой чеховских «любовей», откроем известные всей тогдашней Москве тайны: в разное время у него гостили певица Эберле, художница Дроздова, писательница Авилова, артистка Щепкина, бывшая невеста Эфрос и, конечно, Лидия Мизинова, – к судьбе этой женщины мы еще вернемся. (Известны и другие чеховские подруги, некоторые из них были замужем.)
     Свидетельства современников о внешности Чехова удивляют, воспринимаются как не вполне достоверные. Всем кажется, что Чехов – это невысокий хрупкий человек, со слабой грудью, с негромким, хрипловатым от тяжелой легочной болезни голосом, но вот как вспоминал о нем художник Коровин: «Он был красавец. Вся его высокая фигура, открытое лицо, широкая грудь внушали особенное к нему доверие. У него был низкий бас с густым металлом; дикция настоящая русская, с оттенком чисто великорусского наречия; интонации гибкие, даже переливающиеся в какой-то легкий распев, однако без малейшей сентиментальности и, уж конечно, без тени искусственности».
     «Таханрох» и «ложить пинжак на стуло» остались в далеком прошлом.
Один чеховский биограф очень верно заметил, что люди, жившие рядом с Чеховым, словно бы не в силах были увидеть его во весь рост. Когда вчитываешься в мемуары, возникает впечатление, что «Чеховых было много», каждый писал о каком-то своем Антоне Павловиче. Даже внешне Чехова воспринимали по-разному: «мнительность, тихий голос» и «бас с густым металлом» как-то не вяжутся. Для одних он был стеснительным, болезненным интеллигентом в пенсне и в шляпе, для других – веселым, «своим парнем», для третьих, завистников, – подзаборным пьяницей, литературным халтурщиком, «певцом сумерек». У меня тоже получается какой-то свой Чехов – такой, которого я здесь описываю. Хочу подчеркнуть: это очень важное наблюдение: ЧЕХОВЫХ БЫЛО МНОГО.
     Я еще вернусь к этой теме.
     Шло время, Чехов неоднократно ездил в Петербург, путешествовал по России. Каждую весну, бросая немногочисленных пациентов, он вывозил все семейство за город и жил там до глубокой осени. Как только в окрестностях становилось известно, что Чехов – врач, его тут же начинали осаждать больные, и, разумеется, при этом они ничего не платили.
     Для заработка Чехов писал рассказы.
     Они пользовались все большим успехом и оплачивались все лучше и лучше.
Бывало, что в одном номере «Осколков» выходило сразу несколько чеховских рассказов, зарисовок, сценок, фельетонов, заметок, репортажей, и, чтобы не создавалось впечатления, что журнал держится на одном авторе (а так оно и было), приходилось брать псевдонимы. Не откажем себе в удовольствии привести здесь далеко не полный список чеховских подписей: Антоша, Анче, Че, Чехонте, Макар Балдастов, Брат моего брата, Врач без пациентов, Вспыльчивый человек, Гайка N 5, Гайка N 0,006, Грач, Дон Антонио, Дяденька, Кисляев, Ковров, Крапива, Лаэрт, Нте, Прозаический поэт, Пурселепетанов, Рувер, Рувер и Ревур, Улисс, Человек без селезенки, Хонте, Шампанский, Юный старец, …въ, Зет, Архип Индейкин, Василий Спиридонов Сволачев, Известный, Захарьева, Петухов, Смирнова и так далее.
     Однако жить по средствам у Чехова не получалось.
В одном из писем Лейкину он писал: «Вы спрашиваете, куда я деньги деваю… Не кучу, не франчу, долгов нет, я не трачусь даже на содержание любовницы (любовь мне достается даром), и при всем при том у меня из трехсот рублей, полученных от Вас и от Суворина перед Пасхой, осталось только сорок, из коих ровно сорок я должен отдать завтра. Черт знает, куда они деваются!».
     Чехов опять переезжает на новую квартиру. Теперь у него есть отдельная комната, но, чтобы платить за все, он вынужден вымаливать у Лейкина авансы.
     В 1886 году у него опять открылось кровохарканье. Он понимает, что надо ехать в Крым, куда в те годы ездили ради теплого климата русские туберкулезные больные, как в Западной Европе ездили на французскую Ривьеру и в Португалию, и мерли там и там, как мухи. Но у Чехова нет денег на поездку. В 1889 году умер от туберкулеза его брат Николай, очень талантливый художник. Для Чехова это – горе и предостережение, но вместо того, чтобы подумать о своем здоровье, уехать в Крым, подлечиться, он, получив Пушкинскую премию, высшую литературную награду России, отправляется через всю Сибирь на край земли, на каторжный остров Сахалин, бывший тогда (впрочем, как и сейчас) для России чем-то вроде нашей Австралии XVII века. На вопрос друзей «зачем?!» Чехов отшучивался: «Хочется вычеркнуть из жизни год или полтора». К этому решению, безусловно, привела сложная взаимосвязь разных причин – смерть брата, несчастливая любовь к Лиде Мизиновой («здоровье я прозевал так же, как и вас») и, конечно, нормальная писательская неудовлетворенность собой. Но никто его так и не понял. Суворин: «Нелепая затея. Сахалин никому не нужен и ни для кого не интересен». Буренин написал по этому поводу глуповатую несмешную эпиграмму:

Талантливый писатель Чехов,
На остров Сахалин уехав,
Бродя меж скал,
Там вдохновения искал.
Простая басни сей мораль –
Для вдохновения не нужно ездить в даль.

     Путешествие через Сибирь на Сахалин, пребывание на острове и возвращение через Индийский океан в Одессу заняло восемь месяцев. Результатом поездки явилась социологическая книга «Остров Сахалин», но ничего художественного на сахалинском материале Чехов не написал. (Моэм не обратил внимание на рассказ «Гусев», а современники не могли знать, что «Островом Сахалином» началась в русской литературе «островная тема», завершившаяся «Архипелагом ГУЛАГ» и развалом Советского Союза. – Б. Ш.)
     К 1892 году здоровье Чехова оказалось в таком плохом состоянии, что провести еще одну зиму в Москве было самоубийственно. На одолженные деньги он покупает небольшое имение в деревне Мелихово под Москвой и переезжает туда, как обычно, всем семейством – папаша с его невыносимым характером, мамаша, сестра Мария и брат Михаил. У него подолгу живет спившийся брат Александр с семьей. В деревню Чехов привез целую телегу лекарств, и его опять начинают осаждать толпы больных. Он лечит всех, как может, и не берет ни копейки в уплату. Крестьяне считают его непрактичным человеком и то и дело пытаются «обдурить» (обмануть) – подменяют кобылу на мерина той же масти, авось не заметит, темнят при определении «межи» (земельных границ), но все постепенно улаживается.

« назад, в читальный зал