Богданович Татьяна
«Повесть моей жизни. Воспоминания 1880-1909»

1880 года и ему пришлось просидеть в Вышнем Волочке несколько месяцев, так как этапы отправлялись по возможности водными путями, на баржах.

Вскоре тетя, забрав меня, – своих детей у нее не было – тоже поехала в Вышний Волочок. Назначенным к ссылке в Сибирь давали еще в тот период революционного движения свидания с родными.

В Вышневолоцкой тюрьме дядя познакомился, между прочим, с Владимиром Галактионовичем Короленко. Знакомство это, по возвращении их обоих из Сибири, перешло в тесную дружескую связь, продолжавшуюся в течение всей их жизни.

Для свиданий с В. Г. Короленко в Вышний Волочок приехали его мать и сестра, и моя тетя скоро тоже дружески сблизилась с ними. Они вместе ходили на свидания, забирая с собой и меня. Эвелина Осиповна Короленко, полька по рождению, была прекрасная хозяйка. Она испекала к дням свиданий множество вкусных вещей. Но в тюрьме было правило, что посетителям не разрешается ничего передавать заключенным. То были еще идиллические времена – до 1-го марта, а смотритель тюрьмы, Ипполит Лаптев, был хоть и страшный формалист, но, по существу, довольно добродушный человек, и запрещение удавалось обойти.

На свидание мать Короленко приносила целую корзину разных съедобных вещей, а на возражения надзирателя, говорила, что это для меня. Не может же девочка сидеть не евши.

Свидания были общие и происходили в большой комнате, перегороженной двумя невысокими параллельными загородками. За одной толпились посетители, а за другую приводили заключенных. Посередине сидел на стуле смотритель и ходил взад и вперед сторож, следивший, чтоб не было преступных передач. Меня тоже пересаживали внутрь, и я свободно бегала от одной загородки к другой.

Вскоре тетя находила, что я проголодалась, и Эвелина Осиповна Короленко передавала мне кучу пирожков, а тетя спрашивала смотрителя, неужели девочка не может угостить своего дядю и других дядей? Разрешение обычно давалось, и пирожки быстро перекочевывали из-за одной перегородки за другую.

Бывали иногда и более «преступные» передачи. Заключенным запрещалась иметь карандаши и перья, а Короленко никак не мог помириться с их отсутствием.

И вот на меня было возложено поручение доставить ему эту контрабанду. Обычно, когда я перебегала ко второй загородке, Короленко поднимал меня и сажал перед собой на загородку. У него и тогда уже была густая борода, и я должна была незаметно засунуть карандаш в его бороду. Но, видимо, моя контрабандная тренировка оказалась недостаточной, и я так усердно сунула карандаш, что он проскочил через бороду и предательски стукнулся о каменный пол. По счастью смотритель это время отвернулся в другую сторону. Короленко быстро спустил меня на пол, я подняла карандаш и, очень смущенная, на этот раз более осторожно всунула его в бороду.

Короленко скоро выслали в Пермь, а после 1-го марта 1881 года, за отказ от присяги Александру Ш сослали в Восточную Сибирь, за Лену в слободу Амгу. Дядю отправили в сибирскую пересыльную тюрьму в Тюмени и оттуда назначили в маленький городок на Иртыше, Тару.

Всю свою предыдущую жизнь дядя с тетей прожили безвыездно, – если не считать поездок на дачи, – в Петербурге и очутиться внезапно в крошечном городке, где на поросших травой улицах пасутся коровы, свиньи и овцы, было для них большим переворотом.

Я была, конечно, в полном восторге. Вместо чинных прогулок с тетей по каменным тротуарам, я могла целые дни бегать по зеленым улицам, сводить знакомство с ребятишками, ходить с тетей на базар, бегать сама в лавочку, – все было и ново и чрезвычайно интересно для шестилетнего ребенка.

Для тети с дядей это значило оторваться от всего, чем они до сих пор жили: от привычной работы, от близких, от участия в революционной деятельности, с которой они так много связывали. Но они оба не падали духом и не боялись, что их засосет провинциальная тина. Они с любопытством присматривались к жизни в глухой провинции, уверенные, что сохранят живую душу. Они решили смотреть на свою жизнь в Таре, как на временный отпуск от основной работы и спокойно наладить жизнь в непривычных условиях.

Все было так необычно. После тесных петербургских квартирок на 5-м этаже, им пришлось за 5 рублей в месяц нанять отдельный домик с огородом, погребом и сараем, – провизию ведь надо было закупать на неделю, а дрова заготовлять на год.

Дядя был очень общительным человеком, и жить без людей не мог, да и люди везде тянулись к нему. От него всегда исходили свет и оживление. Маленькая ссыльная колония, всего из пяти человек, сразу сблизившаяся с ним, не могла удовлетворить его. Это были очень милые люди – «наши юноши», как скоро начала называть их и я вслед за дядей, – но они варились исключительно в собственном соку, перебирая недавние воспоминания и занимаясь теоретическими спорами, для которых за отсутствием книг не было никакой пищи.

Дяде этого было мало. Ему любопытно было узнать, чем же живут люди, обреченные проводить здесь всю свою жизнь.

Совершенно неожиданно дядя встретил в Таре двух своих товарищей по Омскому кадетскому корпусу, где он воспитывался. Судьба далеко развела их сразу по окончании учения. Никто из них не чувствовал призвания к военной карьере. Но один, сняв мундир, стал мирным податным инспектором, а дядя поступил в университет, окончил два факультета и был подхвачен революционной волной. Судьба третьего была довольно оригинальна. В корпусе, под влиянием фанатичного учителя закона Божья, его всего захватила религия. Он мечтал стать миссионером. Выйдя из корпуса, он сразу пошел в священники. Но из его романтической мечты ничего не вышло. Духовное начальство отнеслось к его планам крайне подозрительно и, чтобы охладить пыл, послало его не миссионером к дикарям, а кладбищенским священником в захолустную Тару, где не могла не заглохнуть всякая романтика. Сначала он был в отчаянии, но, в конце концов, примирился с неизбежностью. Вместе с мечтами о миссионерской деятельности в нем заглохло и навеянное извне религиозное настроение. Остался добродушный, немного легкомысленный и крайне наивный человек, смотревший на свой сан, как на скучную, но обязательную службу. Ограничения, налагаемые этим саном, его очень огорчали, и он стремился всячески обходить их. Появление в Таре дяди был для него настоящим праздником, – новый человек из незнакомого мира, и в то же время бывший товарищ, с которым можно не стесняться, не играть роли почтенного духовного лица. Он стал нашим постоянным гостем. Дядя, из которого ключом било веселье, непосредственность и остроумие, просто очаровал его. Отец Александр признался ему в своей страстишке – он был без ума от карт, именно от невинного «винта», а ходить в клуб, где шла игра, он не мог. Дядя, до тех пор никогда не игравший, согласился составить ему компанию. Играть в доме священника было неудобно, пригласили третьего корпусного товарища, податного инспектора Покотилова, засадили тетю, которая терпеть не могла карт, но не могла отказать, чтоб не огорчать отца Александра, и составили необходимую «партию».

«Наши юноши» были возмущены таким не принципиальным препровождением времени, но дядя всегда держался независимо и считал, что вечное переливание из пустого в порожнее не на много производительнее. А в себе он был уверен. Он знал, что карты никогда не засосут его.

И вот начались частые посещения гостей. Сначала они приходили к вечеру. Тетя говорила накануне кухарке:

– Катерина, напеките завтра побольше «прикусок» – вечером будут гости.

– Что ты, барыня, – отвечала та. – Неужто у тебя не найдется гривенника купить в лавочке сухарей? Чай осудят! Прикуски-то у всех есть.

Таковы были представления о «приличиях» в Сибири. Черствые лавочные сухари были «приличны», а вкусные домашние печения неприличны. А эти «прикуски» были, действительно, чрезвычайно вкусны.

Встав раньше тети, я бежала вниз, в кухню, любовалась развешанными на веревочке бубликами, трубочками, проткнутыми посередине лепешками. Катерина совала мне горячую пышку или ватрушку.

Иногда отец Александр заявлял извиняющимся тоном:

– Завтра большой праздник, придется всенощную служить, так уж, знаете ли, соберемся пораньше.

Дядя соглашался, тетя заказывала вечные сибирские пельмени, и с 12 часов привычная компания усаживалась за зеленый стол, прерывая серьезные занятия, чтобы закусить вкусными пельменями.

Отцу Александру очень у нас нравилось. Нигде он не чувствовал себя так свободно, особенно, когда не было и податного инспектора, задержанного службой. Одно его смущало – он боялся кошек, а у нас жили два прелестных игривых котенка. Раз котята, гоняясь друг за другом, заскочили в широкий рукав рясы о. Александра.

Что тут было! О. Александр страшно закричал, вскочил, выронил карты и хотел сейчас же бежать домой. Дяде едва удалось успокоить его, а тетя унесла котят в кухню и заперла там, предупредив кухарку не выпускать их.

Дело было днем, и я была в полном восторге от этого скандала, хотя очень любила доброго о. Александра.

Наступал вечер, приходил кладбищенский сторож и спрашивал:

– Батюшка, прикажите звонить к всенощной, время уж.

О.Александр смущенно оглядывался.

– Знаете, Петра.…Ну, кто к нам вечером на кладбище пойдет? Две старушонки разве. Так они и в приходской помолятся. Позвонишь ужо к утрени.

Винт продолжался, хотя бедная тетя, уложив меня, с трудом подавляла зевоту.

Ночью опять являлся Петра с прежним вопросом.

Но о. Александр, весь горевший игорным увлечением, только отмахивался.

– Ну что ты, Петра! Ночью неужто кто к нам пойдет! Пойди лучше на кухню, погрейся. Ударишь ужо к ранней.

Пропустить обедню было неудобно, могли выйти неприятности, и, волей неволей, приходилось прекращать, к большой радости тети.

Отец Александр нехотя уходил, а дядя схватывал тетю и кружил ее по комнате, чтобы размять ноги и разогнать ее дурное настроение и громко пел из жизни за царя:

« Не розан цветочек расцвел в огороде,

Цветет красотой Александра (вместо Антонина) в народе».

Маленькая кругленькая тетя никогда не «цвела» особой красотой, но против дядиного веселья никогда не могла устоять. И все кончалось смехом. Смеялась тетя почти беззвучно, но легко и заразительно, «кипела», как мы говорили.

– Ведь ты все равно рано не ложишься, – прибавлял дядя в утешение.

Перед рождеством о.Александр признался дяде еще в одной слабости. Ему страстно хотелось посмотреть на маскарад. В Таре был клуб, где в обычное время шла карточная игра, а на праздниках устраивался маскарад, которого со страстным нетерпением ждали все местные барышни и молодые дамы.

Но духовному лицу вход в клуб, даже на хоры, был строжайше запрещен традициями.

Дядя, всегда готовый пошутить и повеселиться, нашел выход.

– А мы замаскируемся. Никто не узнает.

Матушка попадья сначала ужаснулась, но не устояла против каскада дядиных шуток и обещаний доставить к ней батюшку в целости и сохранности и навеки сохранить опасную тайну.

Она даже согласилась сшить из оконных занавесок длинное домино, укрывавшее предательский подрясник о.Александра.

Дядя достал за соответствующую мзду шинель у местного полицейского чина, нарядился в нее, и они отправились в «жуткий притон соблазна», где чинно прохаживались доморощенные маркизы, цветочницы с парой бумажных роз, «ночи» в длинных черных шалях с бумажным месяцем на голове, взвизгивая от тяжеловесных комплиментов местных петушковых.

Дядин костюм произвел сенсацию и даже напугал, так что двум великовозрастным школьникам – дяде и священнику – пришлось поспешно ретироваться, чтоб не быть изобличенными.

Впрочем, о.Александр ушел без особого огорчения. Запретный плод оказался далеко не так сладок, как ему казалось издали.

Под конец вечный винт с попом и податным инспектором начал надоедать не только тете, но и дяде. Безделье тяготило обоих. Даже я заскучала. Морозы стояли такие, что бегать по улице было нельзя, а дома я лишилась своих веселых товарищей котят. Наиболее игривый котенок, носясь по квартире, прыгнул на большую банку с вареньем, прорвал бумагу и чуть не утонул в варенье, утратив после того всю свою веселость. А к кошечке, которую тетя, чтобы утешить, постоянно ласкала и, прохаживаясь по комнате, неизменно носила под платком, я до такой степени страстно приревновала тетю, так рыдала, уверяя, что тетя любит ее больше, чем меня, что, в конце концов, тетя решила ее отдать.

Словом, чувствовалось, что все мы уже извлекли из жизни в Таре все, что она могла нам дать, и начинали тяготиться ею.