Тамара ВОРОНИНА

   «ИГРЫ БОГОВ»

Лязгнула решетка о стальную раму. Для обеда рано… Ясно.

Март поднялся, когда рукоять плетки указала на него. Ли? И Ли тоже. Все-таки вместе.

Вот тоже радость нашел – в соседних петлях ногами дрыгать. Обгадиться рядом. Смерть красивой бывает только в глупых книжках, а вот наяву Марту таковой видеть не доводилось. Ну разве что когда стрела влетает прямо в сердце, когда человек не успевает понять, что умер, и на лице остается живое выражение… ненадолго, впрочем. Пару лет назад читал Март один роман, и так уж сладко там были описаны битвы да дуэли, ну смех один! Что ж красивого, когда меч живот вспарывает и внутренности на свежий воздух лезут? А запашок какой при этом стоит, потому как кишки тоже не невредимы? Или так уж благородно кажется, когда рыцарь противника двуручником разваливает от плеча до паха! Девица, которая Марту роман и подсунула, просто ахала и умилялась тому, что там расписано. Март уж не стал ей напоминать, что когда от плеча до паха, то не только кишки наружу, но и прочая требуха, а кровь из перерубленных жил бьет в стороны, словно фонтан на городской площади?

Ничего красивого в смерти нет. И уж тем более в казни.

Отобрали шестерых, в том числе парня с разбитым носом и мальчишку из Хармиша. Это неплохо. Умереть не так страшно, как ждать смерти, а кто здесь его подбадривать станет? Вим? Дождешься от старого солдата, как же. Страшно всем. Даже детина побледнел, один нос свеклой пламенеет. И набок смотрит. Сломал-таки. Мальчишка – тот просто трясется, ладно хоть не цепляется ни за кого, то есть вполне достойно держится. Пока. Март покосился на невозмутимую и даже скучающую физиономию Ли и постарался придать своей то же выражение.

Хартинги окружили их плотным каре, мечи наголо, можно попробовать прорваться, плашмя вмажут – мало не покажется, а потом все равно на плаху. Они последовательные. Сказано – повесить, значит, надо повесить, а не зарубить. Ли сунул руки в карманы куртки и поежился. И правда, потянуло откуда-то сквозняком, свежим, не спертым воздухом, и Март с наслаждением вдохнул поглубже. Глупая война с непонятными мотивами. То есть короля-то что понимать: в его земли вторглись враги, до того раскатавшие соседнее государство, а еще до того – соседнее тому. Шли, словно стада зубров, к какой-то точке, все сметая и растаптывая на своем пути. Что там дальше – маленькая Дарма? Герцогиня безропотно пропустила бы через свою страну любое войско, не оказывая сопротивления. И что – тоже всех подряд уничтожать станут? Или просто разграбят да пройдут дальше? Земля, говорят, круглая, так и будут топать по одному маршруту…

Их вывели на улицу. О боги, как хорошо-то! И осень уже, надо ж. Значит, полные три месяца в камере.

– Как восхитительно пасмурно, – щурясь, проговорил Ли. И то верно, из постоянного полумрака или полной тьмы на солнце выйти – ослепнуть недолго… А какая разница? Ну разве что идти не спотыкаясь. Воздух был такой… такой… Март и забыл, что может так вкусно пахнуть мокрым камней, травой, дымком… Хоть надышаться напоследок. Жаль, недолго. Вот и точка прибытия. Капитально сколоченный эшафот. Многоместный. И очень разнообразный – тут тебе и классическая плаха (значит, кому-то головы все же рубят), тут и виселица на шесть веревок, тут же и дыба и прочие причиндалы. Ну им, дадут боги, это не грозит. Все просто. Расставили под веревками, петли на шеи надели, подзатянули, поправили, аккуратно, как все делали. Парень с разбитым носом вдруг начал орать, что он не добровольно, что его заставили, а сам он верой и правдой готов служить кем угодно, вот хоть бы и палачом или золотарем, только не убивайте… Ли поморщился. Он считал, что жить можно всяко, а вот умирать лучше спокойно. С достоинством, если тебе это позволяется. Мальчишка просто плакал, но молча, даже не всхлипывал, просто слезы по щекам текли. Нормально. Ведь и не жил почти.

– Это быстро, – ободряюще бросил Март, подумал и тоном опытного висельника добавил: – И не больно. Не бойся.

– Ну вот, – тихонько сказал Ли, – твоя мечта сбылась. Вместе. Ну что, увидимся там?

– Постараемся.

Март заставил себя улыбнуться. М-да, это вот чучело рядом с ним – красавец эльф по имени Ли? Этот колтун – его роскошные пышные волосы цвета прогоревшего костра? Да вроде он – осанка его, а поротая спина придает горделивости. Март представил себя со стороны. И это красавчик Март? Это воронье гнездо – его буйная черная шевелюра? И где-то под этой грязью на роже скрывается гладкая смуглая кожа? А эта мочалка называется бородой? Хорошо Ли – у эльфов бороды и вовсе не растут. Как-то, давным-давно, Март недоверчиво поинтересовался: «А эльф ли ты?» – и Ли ответил с обычным спокойным сарказмом: «Ну что ты, конечно, нет, уши я себе при бритье обрезал случайно и каждое утро волосы на теле выщипываю». Волос и правда не было вовсе, даже в паху, не говоря уж на груди или подмышками. Гладенький весь. Говорят, благородные себе и правда выщипывают волосы на теле. Зачем? Если уж человек таким создан, так пусть таким и остается.

Петля затянулась и замерла, заставив Марта встать на цыпочки. Вон у них как, оказывается… неприятно. Когда под тобой люк открывается, есть шанс, что сломается шея, тогда и правда почти мгновенно, а если вот так вверх подтягивать будут, то надолго, минуты три можно задыхаться. Обманул пацана.

Офицер-хартинг сообщил им, что они осмелились противостоять непобедимой армии и потому заслуживают безусловной смерти. Март фыркнул, а Ли так и вовсе засмеялся. Офицер немного удивился и даже спросил, что тут такого смешного.

– А смерть бывает условной? – поинтересовался Март. – Не слыхал.

Офицер зачем-то начал объяснять, что не очень хорошо владеет здешним языком, потому и мог неправильно сформулировать, но разве осужденный может доказать, что это неправильно?

– А что тут доказывать? Условно – это то, чего может и не быть, то, что можно отменить. Отменить казнь – можно, освободить с каторги – можно, но вот с того света вернуть не получится. Смерть абсолютна.

– Хорошо, – одобрительно заметил Ли. – Правильно сказал.

Март прыснул. Почему остальные-то не смеются? Не ошибке чужестранца, а самой ситуации? Стоит полуповешенный на кончиках пальцев, словно танцовщица, и читает лекцию по языкознанию пополам с философией. Детина снова заорал про свою готовность, сдуру подался вперед и не удержал равновесия, сорвался и заплясал в петле, не соображая, что достаточно снова на цыпочки… нет, уже недостаточно, петля затянулась. Мальчишка с ужасом наблюдал за агонией, но благоразумно не шевелился. Офицер погрузился в глубокую задумчивость, и у Марта начали уставать ноги. Еще бы – больше трех месяцев никаких физических упражнений, скудная еда, мышцы ослабли, уже не мышцы, а так, ляжки сорокалетней купчихи. Ну ладно, подышим свежим воздухом напоследок. Если есть загробная жизнь, как обещают, то им вряд ли попасть в хорошие условия, потому что не безгрешны. Мягко говоря.

Хартинг скомандовал что-то и веревки вдруг ослабли. Март какое-то время еще постоял на цыпочках, а потом все же опустился на всю ступню.

– Не смотри, – посоветовал Ли мальчику, не сводившему расширенных глаз с детины. Тот и при жизни красавцем не был, а уж сейчас… Правда, на посиневшей роже разбитый нос уже так и не выделялся. Забавно: стоит повешенный. Стоит.

А ты и сам через минуту или пять минут будешь повешенным, напомнил себе Март. Стало грустно. Он бы еще пожил. Даже с петлей на шее.

Такую возможность им предоставили. Офицер ушел куда-то, а петли были натянуты не критично, можно было даже переминаться с ноги на ногу. Эх, жаль, свежесть воздуха была относительной, потому как парень обделался все-таки. Видал Март повешенных, и очень немало, но не со всеми такое случалось. Не особенно умное и рациональное желание, но очень бы хотелось, чтобы с ним и Ли не случилось…

– Неужели вам не страшно? – сдавленным шепотом спросил мальчик. Март пожал плечами, а сам задумался. Ладно, себе признаться можно – страшно. Только, во-первых, привык собой и своими эмоциями владеть, а во-вторых, нахватался от Ли привычек к ироничному взгляду на мир. Именно так: не самих взглядов, а только привычки. Увы, равнодушно-философское отношение к смерти ему было несвойственно и умереть он боялся. Не абстрактно и не в бою, а вот сейчас, в данный момент. С петлей на шее. Но вот показать свой страх Ли он боялся еще больше.

Остальные двое таращились прямо перед собой и опасались дышать. Это глупо. Вот вернется офицер – тогда можно и перестать, им еще в этом и поспособствуют, а пока лучше не напрягаться. Краем глаза Март перехватил улыбку Ли и улыбнулся в ответ. Солдаты-хартинги равнодушно смотрели на них, одинаково и на живых, и на мертвого. Как заколдованные. Были они все чем-то похожи: тип лица, разрез глаз, темная масть. То есть не то чтоб поголовно брюнеты, то есть и вовсе не брюнеты, как Март, но каштановые или темно-русые, кареглазые, смуглые. Хотя с запада пришли, и, наверное, очень издалека. До войны Март ни о каких хартингах и не слышал.

Ли тряхнул головой, отбрасывая назад то, что когда-то было прядями волос. Что он только не делал с ними! Когда они только познакомились, волосы у Ли были длинные, до лопаток, и каждый немедля видел в нем эльфа, хотя и среди людей было полно мужчин с такими прическами. Март, если честно, узнал, что Ли эльф, только к концу четвертого месяца совместной службы – они тогда вместе нанялись в охранники к богатому благородному; тому не то чтоб опасность угрожала, просто выпендриться захотелось, вот он и нанял пару профессионалов. А так как ничего в охранниках он не понимал, что принял Марта за профессионала. Вероятнее всего, определяющую роль в найме сыграла эффектная внешность Марта. Любил благородный видеть вокруг себя красоту, вот и нанял не проверенного временем и разрисованного шрамами рубаку Кавира, а его ученика. Довольно бездарного. А вторым – Ли, и по той же причине, хорош он был – дух захватывало. Эта темно-пепельная грива впечатлила даже равнодушного к мужской красе Марта. Он прежде своей шевелюрой гордился, волосы у него были роскошные, блестящие, густющие, лежали этакими крупными волнами – девицы умирали от зависти. А у Ли они не вились, но были настолько пышными и было их так много, что… в общем, хозяин потом долго-долго добивался от Ли секрета: как же он ухаживает за своей гривой, как же он ее укладывает так эффектно. Ли обладал вздорным характером и продержался недолго: объяснил, что волосы он всего лишь моет периодически и пользуется расческой. Тоже периодически. Просто надо иметь волосы, а не свиную щетину. После чего он был уволен, а Март – за компанию с ним. Тоже, наверное, за волосатость. Постояли они на улице, побренчали мелочью в карманах и пошли наниматься к менее кокетливому хозяину. Вместе пошли, да так вместе и остались. Если бы не Ли, быть бы Марту изображением охранника, а не охранником. Мечом-то он владел сносно и по наивности думал, будто этого достаточно, а Ли его и просветил, и научил, и натренировал. Поначалу странным казалось, что охранник прежде всего должен уметь не смотреть, а замечать, не защищать, а предотвращать, не слушать, а слышать. Теперь-то удивительно было, что мог думать иначе. Хотя он и молод был, но не так, как этот вот пацан в соседней петле…

Так вот, волосы Ли просто сбрил. Начисто. А так как сноровки в этом деле у него не было никакой, то башку он себе изрезал основательно, Март, проснувшись, вдруг обнаружил товарища с лысой головой, щедро облитой кровью из мелких ранок, отругал как следует – мог бы и знающему поручить! – и только потом увидел плотно прижатые к голове вытянутые вверх заостренные уши. И спорил тупо: «А чего это у тебя уши такие?» – «Эльфов никогда не видел?» – брюзгливо проворчал Ли, раздраженный из-за своей неумелости. Он почему-то, если чего-то не умел, страшно злился, будто возможно уметь все на свете. Ну как бы он мог не порезаться, если брился впервые в жизни? Март вот с пятнадцати лет брился, борода рано начала расти, и то нет-нет да и порежется, не зря ж о мече говорят «острый, как бритва», а не наоборот. Эльфов Март, понятно, не видел. В здешних землях эльфы были даже не редкостью. Их просто и не было. Если даже и проезжали где купцы или путешественники, да только не по их глуши.

Зато понятна стала странноватая и несомненная красота Ли. Март и сам ничего себе был, и лицо правильное, и глаза большие, выразительные, да еще синие, и сложен славно, в талии тонок, в плечах широк, и руки имел не корявые, и ноги не кривые, но Ли… Март иногда им любовался, словно редким цветком или картиной какой. Он даже лысый был невозможно красив. И чужд. Не случалось у людей такого совершенства черт, таких огромных (уж Март-то знал!) и таких небывалых туманно-серых глаз, и такой грации тоже… Женщины висли на нем пучками, а он все рожу кривил этакую «надоели вы мне все», выбирал девицу посимпатичнее и осчастливливал. Пару раз. Постоянных подруг не заводил. Пристрастий никаких не имел: сегодня ложился с хрупкой блондинкой, завтра – с пышной брюнеткой. Март, втайне ему подражавший, тоже перестал зацикливаться только на блондинках, тем более что больше половины все равно крашеными оказывались.

Стоп. Вот не зря говорят, что в последние минуты жизни все начинают о прошлом думать, причем только о приятном, оттого и умирать боятся. Смешно. А о чем? О будущем думать, стоя под тяжелым осенним небом с веревкой под подбородком, помягчавшей и стершейся о чужие шеи? О неприятном прошлом? Ну когда ж не вспомнить-то хорошее, как не перед смертью? Март покосился на Ли. Тот скучал. И за все эти годы Март так и не научился понимать, прикидывается он или в самом деле такой.

Начал накрапывать дождик. Последний дождик в жизни, подумал Март и улыбнулся своей пафосности. Ну словно поэт! Струйки воды, наверное, дорожки на лицах оставляют… нет. Чтобы многомесячную грязь смыть и всемирного потопа будет мало. Ладно Март, он до встречи с Ли баню-то посещал раз в две недели и считал себя ужасно чистоплотным, а этот по три раза в день готов был полоскаться даже в ледяной воде, ногти все чистил да белье стирал. Когда впервые случилось им попасть в заварушку и драпать потом со всей возможной скоростью, не разбирая дороги и не тормозя больше чем на несколько часов, Ли, конечно, отложил свои привычки подальше и не беспокоился по поводу несвежей рубашки и немытых волосы, но как только они убедились, что погоня отстала, залез в первое же озеро и битый час в нем просидел, стараясь и себя отмыть, и одежду отполоскать. Март невольно втянулся и, если честно, ему понравилось…

Мальчишка снова начал плакать. На этот раз он всхлипывал и голову низко-низко опускал. Понятно. Неприятность случилась от страха, и теперь ему не боязно, а стыдно. Прежние сослуживцы Марта, да и сам Март, стой они не на эшафоте, а перед ним в охранении, в отсутствие командира не преминули бы громко обсудить да прокомментировать, что приговоренный обмочился, а хартинги хоть бы что: смотрят спокойно и вроде бы без осуждения. Ну что тянут, малого вон до греха довели. Не жалко парня, что ли? Видно же, что не вояка он никакой, случайно попал в жернова, а война всех перемалывает, ни на пол на смотрит, ни на возраст, ни на мужество. Вот удавленник – трус, скорее всего, пацан – непонятно, молод, но они-то с Ли дрались честно, два дурака, себя не жалели, даже когда ясно стало, что дело проигрышное, могли б улепетнуть, а с их сноровкой и опытом и от королевских патрулей бы скрылись, и от хартингов ушли… Наверное. Не повезло, попали под раздачу, надо б было войне начаться, когда они тихо-мирно сидели в тюрьме и суда дожидались, и ведь грозило им в самом страшном случае полгода каторжных работ, а то и всего-то публичная порка или еще какое унижение, потому что не разбойники, не воры, ввязались в кабацкую драку, где кто-то кабатчика и порешил. Всех повязали и за решетку… А тут – война. Суд отложили, да надолго, а потом выстроили всех в тюремном дворе и честно сказали: кормить вас не с руки, судить некогда, отечество в опасности, выбирайте: или под знамена короля Бертина, или прямо с этого двора в соседний, а там изобретение местного умельца – головорубная машина, палачу даже топором махать не надо: положили человека на доску, голову в дырку специальную просунули, палач за рычаг дернул, сверху лезвие отточенное упало, знай только корзины отодвигай, когда головами заполнятся. Переглянулись они с Ли тогда и решили лучше повоевать, чем так кончить. Довоевались.

Офицер вернулся понурый и не один. С другим, явно званием повыше. Солдаты внизу животы мигом подтянули, хотя и без того не кособочились. Второй офицер осмотрел их внимательно, кивнул на Марта: этот? Приблизился, для чего даже ножки утрудил, на помост поднялся. Вплотную подошел. А зря. Дух-то от немытого тела каков, да еще Уил старался, тоже, поди, запашок в одежду въелся, да, чего уж, из отхожего ведра пару раз маленько на штаны плесканул. В общем, Март не обиделся, когда офицер поморщился и отступил на шаг.

– Значит, тебе смешным показалось, что офицер плохо владеет вашим языком?

– Нет, – покачал головой Март. – Слова смешными показались, но не офицер.

Ли одобрительно улыбнулся: дескать, правильно формулируешь, не зря я тебя, чурбана деревенского, столько лет обтесывал. Чурбан, правда, не деревенский, да велика ли разница, если к моменту знакомства Март полторы книжки прочитал: одну порнографическую и половинку Святой…

– Ты не смеялся над офицером?

– Не смеялся. Ну вы, сударь, сами подумайте, разве не смешные слова – безусловная смерть? Смерть, мне думается, незатейлива и однозначна, либо приходит, либо обходит, и никакой условности или безусловности.

– Как же должен был сказать офицер?

– Ну, например, что мы безусловно заслуживаем смерти.

Рассказать кому – не поверят. Лингвистическая дискуссия. Урок стилистики. И кто кого учит – бродяга, пять классов еле одолевший, офицера. Интересно, за это какая казнь полагается? Развеселился на свою голову, так легко бы умерли, а что будет…

Офицер покивал, соглашаясь. С формулировкой или ее сутью?

– А ты заслуживаешь смерти?

Ну здрасьте. Лингвистическая дискуссия плавно переходил в философский диспут. Ли уже и не скрывал улыбки, смотрел заинтересованно, слегка склонив голову набок.

– А вот это небезусловно, – серьезно ответил Март. – Зависит от точки зрения.

– А если абстрагироваться?

Издевается еще, скотина.

– Если абстрагироваться, сударь, то не заслуживаю. Война окончена? А пленных принято миловать. Не скажу, что по домам распускать, однако и не вешать всех подряд.

– Мы не всех подряд вешаем. Некоторых казнят иначе, – уточнил офицер. – Ты ведь взят при Сторше? Ты дрался до последнего? Почему?

– А что мне оставалось? – удивился Март. – Сошлись две армии, надо драться.

– Можно было бежать. Почему никто из армии короля Бертина не бежал из-под Сторши? Ведь позади вас никого не было, вас никто не сдерживал…

– Позади нас была Сторша, – пожал плечами Март. – Последний укрепленный город. Некуда было бежать… да и не дело это, сударь, с поля боя бегать.

– Ты так предан королю Бертину? Или своей стране?

– Это не моя страна и не мой король, – честно сказал Март, понимая, что потуже затягивает веревку. – Я наемник.

– Это мне известно. Тогда почему ты не бежал? За что ты дрался?

– За себя, – незатейливо признался Март, – за товарищей своих, за друга вот.

– Разве не за деньги?

– Какие деньги, когда война проиграна? Уже нет.

Да, по первости им платили, несмотря на то, как они в армию попали. Не то чтоб хорошо, однако какие-то деньги перепадали. Под конец уже и нет, и они даже право имели уйти, почему не ушли… ну это Март вряд ли смог бы объяснить. То есть себе – мог, а другим совестно было. Он остался, потому что не спешил уходить Ли. Вот и причина.

Офицер помолчал, рассматривая Марта в упор и немного кривясь. Воняло. Ну что уж тут поделаешь, воды не давали вовсе – вот чай утром и суп ближе к вечеру. И все. Если б даже кружка и перепала, Март бы ее выпил, а не на умывание потратил.

Офицер прошел по ступенькам, постукивая подковками на сапогах. Солдаты подтянулись еще больше, те, что скучали за спинами висельников в ожидании приказа, тоже подобрались и Март решил, как и положено, напоследок посмотреть в небо. Оно конечно, больше ничего не увидишь, и будь здесь поле или река, можно было б лицо дождю не подставлять, но вот делать последним воспоминанием мощеный двор и солдат вражеской армии не хотелось. Низкое брызгающее холодной водой небо показалось ему прекрасным. Вот странно-то… Как, оказывается, красивы тяжелые серые тучи…

– Мы судим и приговариваем строго по закону, – сообщил офицер. – Все должно быть правильно. Капитан ошибся, формулируя приговор, поэтому он не может быть приведен в исполнение. Вы, разумеется, будете наказаны – выпороты кнутами и отправлены на рудники или каменоломни, но смертная казнь для вас отменяется.

Март медленно опустил голову. Как Ли это называет – слуховые галлюцинации? Но тогда уж и осязательные, то есть… тьфу, забыл… о! вот – сенсорные тоже, потому что петлю ослабили и стащили с голову, не щадя ушей. Выпороты и отправлены на рудники?

– Пожизненно? – с ленцой поинтересовался Ли. Офицер не велел надевать петлю обратно, а сухо ответил:

– Это определит судья, когда вы сможете быть отправлены на рудники. Он исследует степень вашей вины и назначит срок наказания.

– Нас не повесят? – тонким голосом спросил мальчик у Марта. А ты кнуты-то выдержишь, дружок?

– Вас не повесят, – не без сожаления вздохнул офицер.

– Ну вот, – насмешливо прошептал Ли, спускаясь вслед за Мартом с эшафота, – а ты говорил, философия в реальной жизни не пригодится.


      « назад, в читальный зал