Скакун Наталья
«Дырки на карте»


  
   КАША

     В Молотилово были только два Человека, заслуживающих упоминания: фермер Коробухин и хозяин единственного магазина «Соль земли» Полежаев. Каждый хотел превзойти другого по части накопления капитала и вообще. Шансы фермера все-таки были выше – у Коробухина был маленький колбасный цешок и в приложение к нему – свиноферма. Хотя… свиноферма – громко сказано. Штук пятьдесят свиней слонялись по загаженному загону, а спать забивались в низкий хлев, разгороженный на клети. Колбасный цех по соседству их вовсе не беспокоил. Они не видели столов с искромсанными тушами, бешеного куттера и флегматичной фаршемешалки. Так и люди не задумываются, существует ли ад. За свиньями ходила Людка – высокая, сутулая баба с глухим мужским голосом. Людка была в прошлом ветфельдшером, деревенские помнят, как она работала в колхозе. Потом Людка продала родительский дом и уехала. Вернулась через несколько лет с маленьким сыном. Прилепились они к какой-то старой куме, после смерти которой Людка стала законной владелицей избушки с окошком «в ноги» – так сильно погрузился домик в землю, прямо как старый списанный катер в мелководную бухту. Вова, Людкин сын, лет в тринадцать уже стукался о матицу головой, а лет в пятнадцать из серой избушки ушел. Людка не стукалась – она всегда ходила согнувшись. Чтобы ходить за свиньями – само то. Коробухинские свиньи были у Людки как у Христа за пазухой. За кормлением, режимом, случками, опоросом, молодняком Людка следила вдохновенно. С Людкой как-то анекдот вышел – поехала она в райцентр, в аптеку, а там спросила двенадцать тестов на беременность. Нет, вы представьте, входит такая жуткая баба, распространяющая вокруг стойкий свиной запах, и просит двенадцать тестов на беременность! Тестами Людка определяла супоросая ли свинья, чтобы знать, кого резать, кого нет. У свиней все, как у людей, оказывается. Когда свиней резали, Людка забивалась в угол всем своим сутулым костлявым телом, чтобы свиньи не заподозрили ее в соучастии.
     Коробухин Людку не замечал, а жена его Тома Людкой брезговала. Тома во двор выходила редко. Иногда заходила в «Соль земли». Посмотреть. В витрине лежала коробухинская колбаса. Коробухин с Полежаевым договорились – только она. Жители Молотилова обреченно ели коробухинскую колбасу, которая не всегда была хороша. Чаще дрянна была колбаска. Возил Коробухин свою колбасу и по району. Одно время брали хорошо, а потом другая колбаса коробухинскую потеснила. А Полежаев в это время купил машину – иномарку. Вся деревня только о ней и говорила. Полежаева распирало-распирало и расперло окончательно. Коробухин же мотался на старом «шиньоне». А ведь у него был цех! Коробухин все накопленное бахнул, ссуду взял, но купил джип, против которого Полежаевская иномарка была как Моська против слона. Полежаев, понятно, сразу сдулся. А Коробухин никак не мог остановить свое триумфальное шествие на джипе: пил и катался вторую неделю. В протоколе записали: «В состоянии алкогольного опьянения… не справился с управлением… смерть в результате многочисленных травм несовместимых с жизнью».
     Тома вышла из дома и дошла ногами до кладбища. Правда, было недалеко. Людка кормила свиней и никуда не выходила. Счастливая Людкина жизнь кончилась. Тома поняла, что неутомимого матерщинника Коробухина нет, джип разбит, ссуда горит, цех стоит, колбасу Полежаев не берет – даже на поминки пришлось покупать в «Соли земли» мыльного вида «варенку», и виновата во всем Людка.
Тома стала выходить из дома каждый день. И только за тем, чтобы по часу-полтора визжать на Людку. Тома визжала высоким женским голоском, Людка гудела низким, мужским, свиньи блаженно хрюкали – все какое-то разнообразие. Свиньи на самом деле ушлые и любопытные.
     Тома продала остов джипа, оборудование из цеха («Дура! За гроши», – плюнул Полежаев), всех свиней забили. Все, Тома заперлась. Людкину зарплату за четыре месяца она не выдала. Людка приходила, стучала, сидела подолгу на крыльце. И Полежаев приходил спрашивать старый Коробухинский долг. Тома, наконец, сдалась – Полежаев вынес из дома, что ему понравилось, Людке Тома отдала шаль. Шаль Людка бросила в загон, где резвились месяц назад свиньи, и пошла наниматься к кому придется. С ней остался самый верный ее заработок – кастрация боровков. Тома и этого не умела. Постепенно продавая последние вещи, Тома ездила в больницу доказывать, что у нее тяжелая сердечная болезнь. «На инвалидность собралась», – сообразили молотиловцы. Но инвалидность Тома не выходила, сказали, хорошее у нее сердце, а все болезни – от нервов.
     Конечно, все жалели Людку, лишившуюся хозяина и работы. А про Тому говорили, так, мол, ей и надо, похлебай нашего. У Томы детей не было. А у Людки, помните? был сын Вова. Людка про него ничего не рассказывала, но добрые люди и без того оповестили – сидит как миленький. Когда Людка, переживавшая больше о гибели свиней, нежели хозяина, успокоилась, в Молотилово пришло заказное письмо. Пришло прямо к Людке. Еле-еле сообразили всей деревней, что там написано. Оказывается, сын Людкин Вова погиб – застрелили в Москве, но у него была там хорошая квартира, которую Людка может получить так или деньгами. Денег выйдет много – несколько миллионов. Людка на все эти новости не всколыхнулась, тупо выслушала, что сына нет, а миллионы есть – плакать не стала, но впала в какую-то задумчивость. Может, вспоминала Вову? Или думала, как с богатством управиться? Потом она заняла денег и уехала.
Молотиловцы ждали Людкиного возвращения как продолжения сериала. Тут пошли в ход разные истории. Кто-то предположил, что Вова стал большим бандитским авторитетом, разбогател страшно, потому его и «хлопнули». Другие спорили, нашелся, дескать, Вовин папа, который неизбежно должен был где-то в природе существовать. Он и помог, раскаявшись, сыну, которого не растил. А застрелили Вову, потому что Москва, там всех подряд стреляют.
     Полежаев не участвовал в разговорах. Полежаева распиливала лобзиком мысль – у кого-то в Молотилове будет больше денег, чем у него. Тогда он придумал еще один Коробухинский долг и сообщил об этом Томе, которая непонятно уже чем жила.
     Людка приехала в ноябре. На ней красовалась толстая цигейковая шуба, которая висела на тощей Людке как бурка на чечене. На редких Людкиных волосах была «химия», превратившая Людкину голову в подобие одуванчика, неоднократно побывавшего под дождем и ветром. Под шубой болтались пиджак и юбка, кофта с рюшками. Людка оделась. В этаком виде на другой день она пошла к немцам Кохам.
     Кохи уже четвертый год сидели в русском плену: дом продать не могли, а выехать в Германию, не продав дома, не смели. Это было бы не по-немецки. Германия уже заждалась стариков Кохов. Кохи же каждую весну красили забор и лавочку, чтобы дом имел выигрышный вид, и сами потом все лето на этой лавочке сидели, как два мотыля, поджидающие окуня.
     Людка пришла в шубе и спросила: «Сколько?». Кохи долго ждали этот вопрос и потому тянули удовольствие. Кох сказал, что дом он строил лично, фундамент – ленточный. Полы не скрипят – легонький Кох попрыгал, как прихваченный ревматизмом кузнечик. Все было белым-бело выбелено, желтым-желто выкрашено, и Кохи сказали – «сто пятьдесят». Людка, набравшаяся в Москве, или где она там была, коммерческой развязности, сказала «сто».
     – Какая ямка! – Кох подтянул резервы, распахнув подполье.
     – Забирайте с собой, – посоветовала Людка.
     – Сто мешков картошки, – стала урезонивать сама Кохова.
     – И картошку с собой, – не сдавалась Людка.
     – Баня, летняя кухня, – за окном как полки в засаде виднелись постройки.
     – Сто, – Людка даже не глянула в окно.
     – Банки, ведра, четыреста луковиц гладиолусов, – лепетала Кохова, но это уже была капитуляция. Полная и безоговорочная.
     Кохи съехали к родне с деньгами. Людка привезла новую мебель. Деревня восхищенно наблюдала, как в бывший Кохов дом заносили здоровый плюшевый диван, словно бегемота в цветочках. Картины с водопадами в золотых, похоже, рамах повисли на беленых стенах, тяжелые шторы утопили в себе окна. В большие хрустальные вазы Людка натолкала тряпичные букеты роз. Пол, который не скрипел только тогда, когда прыгал старый Кох, совершенно скрылся под красно-желтым ковром. С потолка того и грозила рухнуть люстра с восемью тюльпанами и сидящим на основании ангелочком. На самом видном месте улыбался Вова – Людка вставила в рамку его старую школьную фотографию. У Вовы топорщились волосы, а под левым глазом были едва заметны следы синяка, такого привычного, будто врожденного.
     – Здесь теперь будем жить, – сказала Людка Вовиной фотографии.
     На другой день Людка заперла красивый дом, наняла машину и куда-то уехала. Во двор пришли два мужика, стали что-то колотить и строить. Скоро были готовы загоны и теплый свинарник. Людка привезла первую партию поросят. «Ландрасы», – пояснила она. Слово прозвучала загадочно, как кенгуру, а свиньи были… ну, как свиньи. Потом приехали сибирская северная и брейтовская породы. Людка сказала, что свиньи стоили ей дороже дома. «Ну, начала деньги мотать», – осудили молотиловцы. И только Кохи, досиживавшие последние дни на чемоданах, одобрительно кивали головами, давая наказы родне скорее занимать очередь на будущий Людкин приплод.
     На магазине «Соль земли» появилось объявление, написанное Людкиной рукой: «Нанимаю Тому Коробухину ходить за моими свиньями. Оплата – тысяча рублей в день, которую гарантирую. Выходить на работу завтра к семи утра». И подпись: Людмила Леонидовна Куцко.
     Возле объявления немедленно собрался стихийный митинг. Прилет марсиан наверняка не наделал бы в Молотилове такого шума. Людка нанимает Тому за тысячу рублей в день!
     – Я согласен за пятьсот – так и скажу, – решился хромой Гена – сторож магазина, который за пятьсот работал месяц.
     – Обманет, таких денег быть не может, – рассудил сам Полежаев.
     – Да она их под процент в банк положила, у нее теперь процент идет, – пояснила Валентина Федоровна, бухгалтер сельсовета.
     – А чего за пятьсот? Я и за сто согласна, – сбила цену Карлова.
     Народ не расходился – ждали Тому, ну, должна же она была появиться, ну…Тома, ну! Тома пришла ближе к вечеру. Все расступились. Тома прочитала объявление и попросила хлеба в долг.
     – Под зарплату что ли? – спросил находчивый Полежаев.
     Тома невнятно кивнула.
     – Там еще за Коробухиным долг, помнишь? – настаивал Полежаев.
     Тома снова невнятно кивнула.
Вечером в крашеный Людкин забор истошно застучали. Опасливо высунувши нос, Людка увидела Бабаньку – молотиловского махрового алкоголика, получившего прозвище из-за манеры называть женщин «бабаньки»:
     – Бабанька, моя хорошая, – защебетал Бабанька, – я все для тебя сделаю, все в лучшем виде сделаю. Опохмели, и завтра как бритва – чисто, быстро, все сверкает. Моя хорошая, э, бабанька… Мне твоих денег не надо, а просто бабанька ты хорошая. Покормишь там, чуть с устатку – и я готов за тебя, бабанька. Я управляющим работал на втором отделении. Да мы же вместе работали, бабанька, я помню тебя, сопливую. Да я ж по-хорошему, бабанька, опохмели, тебе говорю.
     Бабанька долго еще объяснялся перед забором, наконец, на забор помочился и пошел прочь.
     В семь утра Тома Коробухина пришла на работу. Развела огонь под котлом, чтобы варить свиньям пойло. В сарае стояли мешки с крупой. С хорошей крупой, которую едят люди: пшено, перловка, рис, овсянка. Тома варила свиную кашу с витаминами из пакетика, следя, чтобы та не пригорела. Людка в цигейковой шубе наблюдала этот процесс, то и дело отпуская: «Косорукая…безмозглая…воловая... ворона квелая». Тома не спорила, очевидно, была полностью согласна. Покормив свиней, Тома потихоньку соскребла чуть каши и поела сама.
     Людка сидела дома, пустыми, мокрыми глазами уставившись в телевизор. В большой цветной телевизор, пытавшийся доказать Людке, что существует большой цветной мир. По дому шмыгал маленький ландрас, потряхивая мясистыми ушами. Пришел Полежаев. Увидев поросенка в доме, Полежаев оторопел, а поросенок ничего – вроде заулыбался. Свиньи, как крокодилы, всегда вроде чуть-чуть улыбаются, и нет ничего более умиротворяющего, чем мертвая свиная голова: глаза полузакрыты, и неповторимая свиная улыбка. Полежаев сразу перешел к делу, с ненавистью глядя на миллионершу Людку, до того тощую, что она даже не продавливала диван, на котором сидела:
     – Твоя работница должна мне двадцать тысяч, ее зарплату отдавай мне.
Людка заплела из длинных, шишковатых пальцев убедительную фигу и молча показала Полежаеву. Тот шумно вышел. Людка поймала ландраса и долго гладила длинными шишковатыми пальцами его мягкую щетинку.
     Тома работала у Людки, Людка платила Томе, и та больше не ела кашу из котла. Но продолжала ходить за свиньями и терпеть Людкины попреки. Людке в каждой свинье мерещились признаки опасной болезни, и тогда она стращала Тому:
     – Умрет свинья, ты – следом.
     Но Тома и на это не возражала, ничего не имея против.
     Людка открыла магазин, перестроив Кохову летнюю кухню. Назвала его «По дешевке». Скоро «Соль земли» оскудела. Все шли в Людкин магазин, потому что цены там были с полежаевскими не сравнить – все по дешевке. В кассу к Полежаеву постучалась коммерческая смерть. Полежаев сравнял цены, Людка снова сбавила. Похоже, она торговала себе в убыток. Однажды Полежаев, завидев чумного с перепоя Бабаньку, позвал того к себе, напоил, накормил и что-то терпеливо объяснил, потом еще раз объяснил, потом сказал, что убьет Бабаньку, если что. Бабанька икнул, кивнул и пошел прочь.
     На другой день он явился в «Дешевку» и потребовал Людку. Людка пришла вся в крови – с Томой они кастрировали свиней. Бабанька попросил опохмелить, а потом он, дескать, что-то расскажет. Людка немедленно велела выдать Бабаньке, чего он пожелает, почуяв в нем перебежчика. Выпив, Бабанька мысленно протрезвел и довольно связно изложил Людке Полежаевский план. За спасение Людкиного имущества Бабанька просил пожизненную заботу о его, Бабанькином, здоровье. Людка заботу пообещала, а поджог магазина не только не отменила, но еще и дала за него предоплату – ящик водки.
     Разделавшись за неделю с предоплатой, ничего не соображающий Бабанька пошел поджигать Людкин магазин. Он разложил соломку и чиркнул спичкой. Соломка сгорела попусту. Из магазина вышли два милиционера и Людка. Бабанька ничего скрывать не стал, сказал, что магазин попросил поджечь Полежаев, грозя, что убьет Бабаньку. Но Бабанька, видите? Сделал все понарошку. На Полежаева завели уголовное дело. Он бросился к Людке, призывая Людмилу Леонидовну к миру и согласию, Людка показала ему все ту же фигуру и так же молча.
     Хромой Гена, поразмыслив, решил, что час его пробил. Конечно, он хромой, но у него по этому поводу есть пенсия, компенсирующая малозаметный недостаток. Полежаеву наступает конец, чего сторожить пустой магазин, если можно стать хозяином в полном? Гена пошел свататься к Людке, мысль свою он изложил коротко и ясно:
     – Хорошая ты женщина, Людмила Леонидовна, выходи за меня.
     Людмила Леонидовна не отличалась оригинальностью – Гене она показала то же самое, что и Полежаеву, – костлявую фигу с далеко высунутым большим пальцем, дрожащим как жало змеи.
     Гена был раздавлен и унижен. Паршивый Бабанька стоит в «Дешевке» как свой, любезничает с бабаньками-покупательницами, а Гена изгнан с позором. Гена, как хромой волк, покружил еще вокруг Людкиных владений, и наткнулся на Тому. Сметливый Генин ум молниеносно произвел расчеты – одна тысяча на тридцать дней равняется тридцати тысячам. Через пару дней, а чего деньги зря терять? Гена пришел к Томе с тем же, что и к Людке, предложением. Он тоже был неоригинален:
     – Хорошая ты женщина, Тамара Сергеевна, выходи за меня замуж.
     – Я ссуду гашу, – призналась Тома в своем темном прошлом.
     – Сколько? – заинтересовался Гена. Выслушал, мгновенно произвел подсчеты. График его устроил. Скоро Гена переселился к Томе.
     Людка не могла лопнуть от злости лишь потому, что нечему было лопаться, она могла только рассыпаться. И потому Людка уехала, запустив перед этим Томе в лицо гнилой картошкой, которую подслеповатая Тома, не разглядев, положила в свиной котел. Тома продолжала ходить за свиньями, вечером возвращаясь к Гене, который уже строил планы по возрождению Коробухинского колбасного цеха.
     Людка вернулась такой же злой, как и уехала. Накричала, что у свиней авитаминоз, и лично высыпала в кашу два пакета витаминов. Свиньи, плотно покушав, начали отчего-то носиться и визжать как резаные. Потом стали заваливаться, дрыгая ногами. На дворе становилось все тише и тише – к вечеру все свиньи, все как одна, сдохли. И ландрасы, и белые, и брейты. Фонарь на столбе освещал свиное побоище, котел и Тому, которая не ушла домой, ожидая своей участи. Людка вышла и сказала: «Ну?» Тома вяло подошла к котлу. Тома доставала кашу и, давясь, ела. Людка смотрела на Тому всем своим существом. Тома ела кашу, уже холодную, ледяную. Людка решительно бросилась к котлу, пачкая рукав цигейковой шубы, полезла на дно, соскребла каши и съела, будто бы даже с большим аппетитом. Тома стала жевать живее, и Людка ее немного оттолкнула, запихивая в рот холодные комки, роняя в рукав.
     Когда Людка очнулась, она увидела в сантиметре от своего носа белый потолок, за потолком – бетонную балку, за балкой – крышу, шифер, небо, звезды, планеты. Людка шатнулась, нос погрузился в потолок как в туман. Нет, это нос был туман, а потолок обычный больничный. Одновременно с потолком Людка увидела себя на кровати, себя худую и длинную под простыней и с трубками в носу. На соседней кровати лежала маленькая Тома, в точности так же утыканная. Над Томой висела белая паутина, то сжимаясь, то разворачиваясь. Потом нити паутины стали сматываться в клубок, одна нитка цеплялась за Тому, но клубок поднимался выше и выше. «Помрет», – подумала Людка, пытаясь   остановить клубок. Тома врезалась в Людку.
     – Куда? – сурово спросила Людка.
     – У меня там ребенок, – промямлила Тома, – четыре дня прожил и умер.
     – Вова тоже умер, – напомнила Людка.
     – Пойду я, – виновато сказала Тома. В точности так она прощалась после каждого рабочего дня.
     – Ненавидишь меня? – спросила Людка, – за что ты меня ненавидишь?
     – А ты меня за что?
     – Прости, – решительно сказала Людка.
     – Ты меня прости, – шепнула Тома следом.
     Людка очнулась и увидела белый больничный потолок. На его нормальном месте. Скоро Людку перевели в обычную палату. Там Людке пояснили, что с ними и свиньями случилось. Кто-то, скорее всего Полежаев, вместо витаминной добавки насыпал крысиной отравы в свиную еду. Свиньи сдохли, а Людка с Томой, выясняя причину, отравились. Людке меньше досталось, а Тома плоха. Может, и не выживет. «Выживет», – отрезала Людка. Людка напросилась ходить за Томой. Часами сидела возле Томы, то и дело отряхивая простыню.
     – Люд, ты чего ее беспокоишь? – заметила медсестра.
     – Паутину снимаю, – серьезно сказала Людка.
     Медсестра, посмеявшись шутке, ушла.
     Когда Тома очнулась, она увидела Людку. Людка спросила: «Ну?» – и Тома слабо улыбнулась. Скоро Людка кормила Тому жидкой кашей с ложечки. Тома плохо управлялась с губами и языком, а Людка ворчала: «Свинья, ой, свинья». Тома знала, что свинья у Людки не ругательство, а хорошее ласковое слово. Из Молотилова приезжал Бабанька с передачами из «Дешевки», потешая все отделение:
     – Слышь, бабанька, передай моим бабанькам: бабаньке Людке и бабаньке Томе. От Бабаньки, скажи.
     Гена не приезжал. Да и кому он был нужен, этот Гена?

    
« назад, в читальный зал