Бойков Владимир.

«По обе стороны глаз».

    
    ПАЛОМНИЧЕСТВО

     Божьи дети привереды,
их народу – много:
множатся, множа беды,
а Господь – обнищал.
    
Попрошу-ка для похода
у радетеля Бога
сорок… нет, четыре года
сверх того, что на роду обещал.

     И тогда на прощание
для своих и с кем дружен.
я устрою, как водится, ужин
незатейливый, с вином,
удержусь от обещания
обернуться к сроку –
много ли в обетах проку,
да и суть в ином.

     Я священослужителю
заказал бы обряд, но
моей вере нет обители –
только мировой чертог.
     Уповая на Боженьку,
что вернусь обратно,
закажу сапожнику
две-три пары сапог.

     Жест прощальный сделаю,
попрошу портного
воздержаться от спиртного,
глаз и руку поберечь,
платье женщине сшить: белое –
в ожиданье с любовью,
или черное – на долю вдовью,
все инакие – не для встреч.

     И тогда году на четвертом
я вернусь восвояси,
а живым или мертвым –
как у Господа окажусь в чести.
     Встреча, ежели оба дышат,
к третьей лепится ипостаси:
замирают в объятиях и слышат,
как другое сердце частит.

     К пустякам вернусь благоговейным,
в путь отважусь пуститься если
и в своем не останусь кресле
посреди мемориальной трухи
надираться с портным портвейном
(не попутал бес бы до икоты).
     Вот попу-то тут не без работы –
отпускать грехи.

2003

 

СМЕРТНЫЙ

       Заглотана рекой прозрачная кладь –
вот оно дно, а водоем не мелок.
       В шевелении тугом угадывается гладь
в явлении броуновском водомерок.

       Без неба, без его сини и звезд
где бы увидеть ему вод поверхность!
       Безвозмездно Зиждитель его низвел или взвез
из бездны, или чему-то подвергнуть?

       Он, воздуха глотнуть спеша,
вон из тьмы выбирается, тужась.
      
В тоннеле свет ли различает душа,
к тьме ли возвращается – у! ужас!

       Хотя ведь призрачен у спиритуса пол –
дитя вечности, анимус или анима,
однодомно – тут немыслим раскол –
и хромосомно не меняемо.

       Мир – зеркало.
       Жизнесвидетельство в нем узря,
не смеркло б – думает, – не смелькнуло б искрой.
       Без очевидца будет зиять зря
чечевичной вылизанной миской.

       А сам – разве не зеркало?
       Миру свод и себе,
и там просматриваются судьбы морщинки:
в утренней тиши на вод серебре
целомудренный выворот кувшинки.

       Недолог чей век, долговечен лишь лоб, –
о! сколок вселенской голограммы, –
рано или, лучше, поздно закономерен гроб,
и ни грана в итоге таком драмы.

       Еще этой не нажился допьяна –
кометой обнажилась другая!
       Ух! – напоследок выпил вина,
свой дух от повозки отпрягая.

       Спирт и эссенция бытия!
       Пусть спит или бодрствует в родственных ордах
и в сферах иных, о которых не знаю я, –
шхерах вселенских и фьордах.
       Не надо духу ни света, ни тьмы,
ни взгляда, ни слуха – открыты ему воротца.
       Из плоти выдыхиваясь междометием «ы!»,
он в улете уже.
       Скоро ли обернется?

2004

 

ОБЛАКО ИЗ КИТАЯ

Хмельной будучи и на подъем легок,
путешествовал,
тротуар шагу задавал сбивчивую
тему,
потому падал, и когда тело
пестовал
газон даже – не превращал оное
в хризантему.
       Ведь умел Тао – персонаж байки
Пу Сун-лина –
цветком в грядку упасть в добром
подпитии,
не зря, значит, имел в предках
Тао Юань-мина –
в прищур пращур в питье ведал
событие.
       Лепестки тонкие хризантем в чарке –
не забота:
цветник рядом, там свежо утречком
нынче;
хорошо в полдень семьей выйти
за ворота
и пойти к соснам, а там – кланяйся,
кувшинче!
       Ввечеру странник пробрести может
стороною,
но сосед может угостить выпивкой
за беседу:
со своей тенью когда бражничаешь
под луною,
а друзья в дальних краях – радуешься
соседу
и легко примешь дорогим гостем
бродягу.
       Раз ценой слову дана совесть,
а не слава,
то шутя кисточку обмакнуть в тушечницу
и бумагу
запятнать легким стихом – дружбы
забава.
       Вот и я возрастом, почитай, ровня
с Тао Цянем,
и хочу мастера узнать ближе
и неловко
не боюсь чувствовать себя – вместе
станем
смаковать зелье мое: сносна ли
терновка?
       Для такой встречи в Лили ехать
не надо
или снимать с полки стихов древних
переводы –
за окно гляну в рыжину редкую
сада
и пойму сердцем скороту жизни
и природы:
и вино с пригорчью, и горчит воздух,
скитаясь, –
бытия краткого вкус горестно
всеобъемлющ.
       Среди туч облачко – голова старца
из Китая:
хорошо свиделись – с такой мыслью
не задремлешь!
Поворот круга времен слышу,
грешный,
дышу небом, и дивлюсь далям
среднерусским:
дав семян смену трава сникла,
лишь прибрежный
кипрей пышно объят пухом
оренбургским.

2004

 

Machina temporis

На ветру вечности когда-нибудь выстыну,
не от трудов взмокнув – от суеты;
наконец, праздным стану воистину,
и времена станут пусты.

Поспрошать надо бы тех из граждан,
кому выдался досуг,
ощутил кто-нибудь, что по-настоящему празден?..
Кусок сладок, да сух!

И сам слыхивал в часы досужие,
как звенит времени москит.
Моя занятость – мое оружие,
точней, оберег от тоски.

Но в кругу дружеском когда не пьянствую
и не завожу с женщинами интриг,
во временах вольно, бывает, странствую,
в своих собственных – не из книг.

Машин времени полно на вокзалах
и долгот жизненных, и широт –
и назад чуточный звук или запах
унести может, и вперед.

Себя скуке, наперед ожидания
молодым рыская, обрекал.
Не хотел течь в русле мироздания –
ручьем бился о берега.

Поток времени, данность влачащий
туда, к устью, – необорим.
Теперь многих из друзей все чаще
нахожу в прошлом – пилигрим.

Лишь движок сдаст – и в былом застряну,
и лишусь будущности страстей,
и в кругу дружеском – там уже – стану
ожидать изгнанных и гостей.

       2005

 

      БАЛЛАДА

       Брошу свое подворье –
подзасиделся.
       Сперва
двинусь в Средиземноморье –
на острова.
       Там где-то крылья Икара
брошены – я подберу,
сделаю к ним лекала,
       и – в Бухару,
где на базарах умельцы
вникнут в мою нужду.
       Делу нужны будут месяцы –
я подожду.
       А когда из ремонта
крылья свои получу,
к водам Эвксинского понта
я полечу.
       Там, где скала прибрежная
башней заострена,
там полонянка нежная
заточена.
       Тут спикирую круче я
прямо к ее окну.
       Сняв, я крыло летучее
ей пристегну.
       Слаженным махом двусердью
нашему б овладеть –
пропасть меж волей и смертью
перелететь.
       Выстывший мил будет дом нам,
нас повлечет к огню.
       Крылья же в месте укромном
я схороню.
Выкрасть чтоб нежную узницу
снова никто не смог,
срочный заказ дам в кузницу –
сделать замок.

       2005

        

 
       ОНОМАСТИКА

          Попрошай милостыньку в углу итожит
ему, сирому, все-все равно –
велик лептой ты или ничтожен,
ему главное – было бы дано.

          Тобой в жизни что ни содеяно,
сожжено, отнято – подпадает под учет,
и когда строгих дождется судей оно,
вот тогда совестное место припечет.

          Ведь Большой Нищий размышляет в уединеньи,
перечтя сумму, брошенную в суму:
времена стоят дленья или же тленья?
И не даст спуску, видно, никому.

          Не нищ духом, ты во славу имени
поглощен творчеством – вызовом небесам.
Но столпы имени считай своими не
навек – рухнут, но прежде – ты сам.

          Руин имени коснется археознатец,
соберет в кучку – культурой назовет,
вобьет колышки, натянет канатец,
а поэт праздный сочинит новейший завет.

          Никто имя твое не расшифрует,
не произнесет правильно, что ни попадя лопоча.
Поймут что ли, как над обломками горюет
твой дух в роли безгласного толмача!

          Не могу собственное имя
порой вспомнить – смехота!
          Имена многие моими
могли б стать, да не стали.
          Торчу словно господствующая
огневой точкой высота,
потому миру немотствующая,
что пока имени не дали.

          Отца, Байкова по рождению,
к полевой кухне приписал
полковой писарь – по нерадению
пренебрег промахом пустяковым,
и отца с кухней заедино
по фронтам случай бросал,
на Квантун двинул от Берлина
и к семье вывел Бойковым.

          Свое имя разве
могу собственным назвать?
Гляжу в зеркало: безобразье –
лицо старость исчеркала.
          Теперь юности друзья
с трудом могут узнать,
хотя свиток бытия
до конца время не исчерпало.

          Краев нету непочатых
в толчее злачных мест –
своего имени отпечаток
норовит всякий оставить.
           Себе жительствую, а мимо
течет речка Горелый Крест:
земле чужды антропонимы –
обожествлять некого и славить.

          Перетрет время вещи
и превратит хлам в антиквариат.
          Глядишь, имя не блещет,
что звездой давеча мнилось.
          И дельца всякого и владельца
переживет вещь стократ,
как в ином имени о тельце
былом памяти не сохранилось.

          Имен собственных нет –
отнять можно все
и сменить обувь, кабинет,
страну, сердце, гениталии.
           Когда имени обладатель
небытия ветром унесен,
лишено имя благодати –
пребывать в сущем далее.

          Имен ветошь в ономастиконе
приложить не к чему уже,
а ночной неба иконе
пока имени не находится.
           Имена образом удивительным
творит Бог, и в падеже
узреть можно родительном,
как одна множественна богородица.

          Потому водятся на людских
устах редкостные имена,
их шумер знает и скиф
и могли б знать потомки,
живут духом, вестимо,
и нипочем им времена,
для них время обратимо
того в силу, что не громки.

           2004–2005

 

Н О В Ы Е   С Т И Х И

ОСЕННИМИ ДОРОГАМИ

                   Подвешена авоська созвездий
                              на гвоздь Полярной звезды

 1.

 

Под плач небес

с древа чувств

листва словес

слетает.

Молчу.

 

Вьётся дымок
дворницкого костра.
     В горле комок
проглотить пора.

 

В начале игры

молчу в зал.

Сезон открыт

и твои глаза.

 

Струнино – Москва. 9 – 11 сентября 2009

 

 

2.

 

Порядок утренний,

пасмурновато-серый,

слегка припудренный

вокзальной атмосферой.

Из встречи в проводы -

от жара вдруг продрог,

и мне б ведро воды,

чтоб с головы до ног.

Сказать, спроси меня,

чем бедного огрели?

Быть столь же синими

лишь небесам в апреле!

В ладу с улыбкою

глаза ее синеют,

и встречу зыбкую

теряю вместе с нею.

 

Новосибирск – Москва. 26 сентября 2009

 

 

3.

 

Пышно рыжая осень.

Облака в синеве.

Опираясь на оси,

катит поезд к Москве.

 

На сибирских просторах

артефакты редки –

провода на опорах,

иногда городки.

 

Вдруг пронзительно острое

ощущение слёз –

частокол белых остовов

омертвелых берёз.

 

Глянуть в давнюю юность –  

я спешил на рассвет.

Вот шершавая шумность

рощ, а юности нет.

Ведь, казалось, на диво

те же лучики глаз,

но в морщинке смешливой

чуть не жизнь залегла.

 

Облака, что летучи

в сентябре-октябре,

превращаются в тучи

 

Ставь на сердце заплату,

Едем-едем к закату –

это нам по пути.

 

Новосибирск – Москва. 26 – 27  сентября 2009

 

4.

 

Осень – поворот вспять.

Обрывки воспоминаний.

Долго и плохо спать

с лицами – не с именами.

Еще как будто не зима:

бумажный шуршит иней,

чернила дождь для письма

Деревья израсходовали слова

(нечем с ветром браниться),

и умерла трава,

но что-то в корнях хранится,

Завещаны подзвездными снами

живительные письмена,

не с лицами – с именами.

 

Москва – Струнино – Москва. 19, 21 октября 2009  

 

 

5.

 

Доначальное – слепо,

без истока, без устья –

там неведома скрепа

жизни в радости-грусти.

 

Кем заронена точка

в немоту, в безымянство,

что набухла, как почка,

до размеров пространства.?

 

С червоточиной чрево

родилось и готово

дыхать звезды из зева,

но сперва было Слово.

 

В том в безвидном издавнем

нечто забултыхалось,

назвалось Мирозданьем,

до него – все лишь Хаос.

Небо!

Очи очисти,

дай благое известье!..

Как осенние листья

опадают созвездья.я.

 Струнино – Москва. 24 – 28 октября 2009

 

 

6.

 

Проснулся ночью,

никак не засну.

Светло воочью,

высматриваю луну

Нет, выпал снег.

Что ж, уже пора

сны о весне

смотреть до утра.

..

В саду деревья

не в цвету в снегу.

Снегири ли в кочевье

(понять не могу)

расселись на ветках

Розовеют бока

яблок редких,

не упавших пока.

 

 

     « назад, в читальный зал