Мирский отрывок

     Дмитрий Мирский

   ИСТОРИЯ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
    с древнейших времен по 1925 год

     Довольно долго, с самого триумфа символистов, проза занимала в русской литературе второстепенное место. Закат ее завершился в 1918-1921 гг., когда за все три года практически не появилось ни одного нового романа или повести. В 1921-1922 гг. первым результатом возрождения книжной торговли стало появление в печати великого множества стихов, написанных в беспечатные времена. Но за этим последовало возрождение художественной прозы, ставшее самым выдающимся литературным фактом последних трех лет (1922, 1923,
1924). «Западные» тенденции, о которых я только что говорил, являются боковым, в сущности, и незначительным течением, и новая проза прежде всего является глубоко, фундаментально, сознательно, даже агрессивно русской. Несмотря на индивидуальные различия, она обладает несколькими основными чертами, характерными для всего движения: прежде всего подчеркнутым «формализмом» и орнаментализмом, особо упирающими на style и манеру и практически теряющими из виду тему; везде видно влияние Ремизова на style, Белого  и Замятина - на конструкцию.
     Только теперь, после 1921 г., полностью осознаешь масштабы их влияния на русскую литературу. Ремизов и из старых - Лесков) ответственны за почти полное преобладание сказа (имитации разговорного языка) и любовь к словесным курьезам; Белый - за стремление писать ритмично и за метод «пересечения плоскостей» и «разъединения поверхностей», исключающий прямое повествование, почему русские рассказы выглядят как картины кубистов. Но при всем этом новая литература реалистична, даже агрессивно реалистична в английском смысле слова: крайний орнаментализм стиля идет рука об руку с предельным натурализмом описаний всего отвратительного, всего, что было «табу»: здесь Пильняк  и Бабель оставили Горького и Андреева  далеко позади.
      Русская литература живет под очень внимательным и не всегда доброжелательным оком коммунистической партии, ее цензоров и официальных критиков. Я уже объяснял в другом месте значение слова «попутчик» и отношение к «попутчикам» разных секторов партии. Молодые романисты все - попутчики, и более или менее отвечают коммунистическому требованию - быть «современными» и революционными. Они современны, потому что сюжеты их взяты из русской сегодняшней жизни; они революционны, потому что их сегодняшний день - это революция; к тому же они большевики, в том смысле, что их отношение к революции не враждебно: но в них нет ни капли истинно коммунистического духа, пусть даже некоторые их них члены «партии». В этом отношении даже у Маяковского , не говоря уже об Асееве , нет аналога среди замечательных прозаиков современности. Отношение этих молодых писателей к большевистской действительности, которую они описывают, может быть названо «незаинтересованным интересом» и художественным любованием великими катаклизмами, вызванными по воле русской нации, с оттенком бесспорной национальной гордости исключительным, бескомпромиссным и самобытным характером русской революции.
     Писатели, о которых я собираюсь говорить, не составляют, конечно, всей посленэповской русской литературы. Есть кроме них писатели старшего поколения, о последних произведениях которых я уже говорил; есть и устарелые реалисты прежнего образца, которые начали писать поздно и потому кажутся молодыми (как, например, Пантелеймон Романов (Романов Пантелеймон Сергеевич (1884-1938)), напечатавший две первые части огромного и скучнейшего романа "Россия", по-видимому, имеющего целью дать синтез новейшей русской истории; есть пролетарские писатели, большинство которых - неуклюжие неоперившиеся птенцы, которым надо работать и учиться, прежде чем они смогут произвести на свет что-нибудь значительное.
     Писатели, о которых я тут говорю, - литературный пик поколения, родившегося примерно между 1892 и 1900 гг., причем писатели, а не журналисты. Эти-то писатели и есть самый интересный и ценный факт сегодняшней русской литературы.
     Первый из новых писателей, обративший на себя общее внимание, был Борис Пильняк (псевдоним Бориса Андреевича - Вогау Борис Андреевич (см. Пильняк Борис), смешанного русско-немецкого происхождения, р. 1894 г.). Он начал писать до революции (в 1915 г.), но ранние его вещи неоригинальны и отражают самые разные влияния, больше всего - Бунина (Бунин Иван Алексеевич (1870-1953)). В 1922 г. появляется его «роман» - Голый год, который произвел нечто вроде сенсации как своим сюжетом, так и новой манерой. Этот роман не роман вовсе: характерное для новой русской прозы отсутствие повествовательности достигает тут своего предела. Это, скорее, симфония, разворачивающаяся по законам, изобретенным автором, задуманная как панорама России в родовых муках революции и Гражданской войны.
     Главное литературное влияние, которое тут ощущается - влияние Петербурга Андрея Белого (Белый Андрей (1880-1934)) . Как и Петербург это, прежде всего, философия истории: единственный реальный персонаж книги - Россия, Россия как стихийная сила и историческое единство. Революция для Пильняка - это восстание крестьянских масс и низших классов против нерусского государственного устройства Петербургской империи. За Голым годом последовали "Иван-да-Марья" (1923), "Третья столица" (1923) и множество коротких «повестей» того же характера. «Романы» и «повести» Пильняка можно рассматривать как политический журнализм высокого класса, принявший форму музыкальной фуги. К сожалению, Пильняк слишком туп, некультурен (несмотря на поверхностный лак «символистской» культуры) и безыдеен, чтобы его концепция русской истории представляла какой-либо глубинный интерес. Манера его, в значительной степени развивающая беловскую, в деталях, однако, принадлежит ему самому: она построена на широких панорамах и массовых эффектах, с изобилием исторических аллюзий и сознательном использовании «пересекающихся плоскостей», - так, чтобы линия повествования (если его можно так назвать) то и дело резко обрывалась и потом подхватывалась вновь в другой географической и конструктивной точке. Он доходит до того, что ради «пересечений» и «разъединений» вставляет в свои произведения куски из чужих книг: "Третья столица" содержит длинные цитаты из Господина из Сан-Франциско и из рассказа Всеволода ИвановаИванов Всеволод Вячеславович (1895-1963)). В целом, манера Пильняка - тупик и не более чем курьез. Его «романы» были бы жалки, если бы не подлинный дар яркого, реалистического живописания, благодаря которому в голой пустыне его исторических рассуждении возникают освежающие островки. Глава "Голого года" - "Поезд № 58", - рассказывающая о езде по Советской России в 1919 г., - великолепный пример его грубого, неподслащенного и откровенного натурализма.
    Ксения Ордынина в книге "Иван-да-Марья", дворянская девушка, ставшая агентом ЧК и совершающая неслыханные жестокости на почве своего полового извращения (она говорит, что для нее революция «пахнет половыми органами») - страшная и достоверная, хоть и, разумеется, непривлекательная фигура. Пильняк побывал в Англии (в 1924г.) и написал книгу Английские рассказы (1924), но о них - чем меньше, тем лучше, ибо они просто глупы до невероятности. Манера Пильняка получила распространение. Ему подражают многие молодые писатели. Самый видный из «пильняковцев» - Н.Огнев (Огнев Н. - Михаил Григорьевич Розанов - (1888-1938)); его повести о революции (Евразия и Суд республики) воспроизводят манеру Пильняка с несколько большей логичностью и вводят более крепкий костяк в повествование. Влияние Белого (Белый Андрей (1880-1934)), в более притушенной форме, ощущается в произведениях Владимира Лидина (Лидин Владимир Германович (1894-1979)), который начинал в 1915 г. как последователь Чехова (Чехов Антон Павлович (1860-1904)) и последние книги которого посвящены описанию «советских будней» в Москве. Это, как и многое в современной литературе, описание без повествования: витиеватый и притязающий на большее вид художественного журнализма.
    Леонид Максимович Леонов (Леонов Леонид Максимович (1899-)) принадлежит к более молодому поколению. Первые его рассказы появились в 1922 г. Большая часть их выдержана в ортодоксально-ремизовской сказовой манере, где внимание читателя привлекается в первую очередь к орнаментальной фактуре стиля. Он еще не проявил своего истинного лица, но доказал выдающуюся литературную одаренность в произведениях, очень отличающихся друг от друга по стилю. Он в принципе pasticheur (имитатор), но pasticheur высокого класса. Конец мелкого человека - мастерской пастиш Достоевского Достоевский Федор Михайлович (1821-81)). Записи некоторых эпизодов, сделанные в городе Гогулеве Андреем Петровичем Ковякиным до тонкости воспроизводит жаргон полуобразованного приказчика в заштатном городке. Критики-коммунисты учуяли в Леонове (Леонов Леонид Максимович (1899- )) опасный дух сочувствия и сострадания к «мелкому человеку», чье благосостояние было принесено в жертву революции и готовы отказать ему даже в звании попутчика. Особо от прочих его вещей стоит Туатамур (1924), оригинальнейшая поэма в прозе, написанная от лица одного из чингиз-хановых военачальников и рассказывающая о поражении русских при Калке (1224) с точки зрения монголов-победителей. Написана она с великолепной энергией и крепостью стиля и пересыпана тюркскими словами и оборотами. Она дышит дикой, жестокой поэзией кочевых степей. Это одно из самых оригинальных явлений новой русской прозы.
     В Петербурге возрождение художественной прозы происходило вокруг «Серапионовых братьев», братства писателей, сформировавшегося в основном из слу­шателей замятинской студии, которым покровительствовал Горький (Горький Максим (1868-1936)) и на которых влиял Шкловский (Шкловский Виктор Борисович (1893-1984)). Туда входили поэты - Тихонов (Тихонов Николай Семенович (1896-1979)), Познер (Познер Владимир (1905- )) и Елизавета Полонская (Полонская Елизавета Григорьевна (1890-1969)); критик Груздев (Груздев Илья Александрович (1892-1960)), драматург Лунц (Лунц Лев (1901-24)), прозаики - Каверин (Каверин Вениамин Александрович (1902- )), Слонимский (Слонимский Михаил Леонидович (1897-1972)), Федин (Федин Константин Александрович (1892-1977)), Зощенко (Зощенко Михаил Михайлович (1895-1958)), Никитин (Никитин Николай Николаевич (1895-1963)) и Всеволод Иванов. В 1922 г. о «Серапионовых братьях» очень шумели, и их автобиографии (написанные в кокетливом и небрежном стиле, введенном Шкловским (Шкловский Виктор Борисович (1893-1984)) стали известны читающей публике раньше, чем они опубликовали свои произведения. Между «Серапионовыми братьями» мало общего; даже если исклю­чить крайних западников Каверина (Каверин Вениамин Александрович (1902- )) и Лунца (Лунц Лев (1901-24)), остальные похожи друг на друга не больше, чем большинство молодых писателей.
     Николай Никитин (Никитин Николай Николаевич (1895-1963)) - ученик Замятина (Замятин Евгений Иванович (1884-1937)), крайний орнаменталист, в запутанных рассказах которого почти невозможно разглядеть линию повествования. Всего характернее для него эпизоды из Гражданской войны, рассказываемые с нарочитой холодностью и без всякого сочувствия. Один из лучших - "Камни", эпизод войны в Карелии: белые занимают деревню, приказывают крестьянам выдать председателя сельсовета, казнят его и велят выбрать старосту; потом белые уходят и приходят красные, приказывают выдать старосту, казнят его и опять создают сельсовет. Мораль рассказа та, что жизнь деревни и жизнь Матери-земли одна и та же - что под красными, что под белыми, - и времена года сменяются независимо от людских раздоров.
     Михаил Зощенко (Зощенко Михаил Михайлович (1895-1958)) - более повествовательный писатель: он тоже орнаменталист, но его орнаментализм - чистый сказ, идущий от Лескова (Лесков Николай Семенович (1831-95)). Его рассказы - простые анекдоты о войне или советской жизни, рассказанные забавным сленгом полуобразованного капрала. Зощенко (Зощенко Михаил Михайлович (1895-1958)) прежде всего великолепный пародист. Он пишет замечательные пародии, и главное достоинство его писаний - абсолютно верная интонация. Михаил Слонимский (Слонимский Михаил Леонидович (1897-1972)) и Константин Федин (Федин Константин Александрович (1892-1977)) еще не обрели своей манеры, но писатель многообещающий. Первый опубликованный им рассказ (Сад, 1922) - отличное упражнение зрелого писателя в бунинском стиле. Но он не стал продолжать в этой манере: недавно опубликованные фрагменты большого романа, широко задуманного, с большим историческим и социальным охватом, написаны в прямой, энергичной конструктивной манере, почему его появления в полном виде ожидаешь с нетерпением.
     Наиболее замечателен из «Серапионовых братьев» Всеволод Иванов (р. 1895). Но он стоит особняком - он родом из Сибири и «сам себя сделал». Жизнь его романтична и полна авантюр: он был и факиром, и наборщиком, и пережил много злоключений в 1918-1920 гг. во время Гражданской войны в Сибири. Не раз он находился на волосок от смерти. Первую свою книгу он набрал сам (она была издана в 1919 г. на станции Тайга, в Центральной Сибири). В 1921 г. он приехал в Петербург, был принят Горьким и стал одним из «Серапионовых братьев». Сюжеты для своих книг он брал из Гражданской войны в Сибири, которая особенно богата ужасами и острыми положениями. Но Иванов рассказывает о них как о чем-то само собой разумеющемся, чуть ли не в скобках, в придаточных предложениях. Он очень плодовит, и его проза, хоть и орнаментальна, но не отделана. В ранних его книгах заметен лиризм пантеистического толка, но из более поздних он старательно вытравлен. Он мастер массовых сцен и атмосферу Гражданской войны, когда вся страна стоит ды­бом и каждый каждому враг, когда человек не знает, кого больше бояться - стаи волков или вооруженного человека, - передает с большой силой. В ранних романах не хватает повествовательного костяка, но он постепенно учится рассказывать, и в последнем романе Возвращение Будды (1921) его манера становится более прямой, не утрачивая умения создавать атмосферу. Его шедевром пока остается "Дите" - рассказ сильный, сжатый и великолепно построенный. Его жалко пересказывать, до того мастерски, до того неожиданно он построен. Он был переведен на французский язык и мог бы стать великолепным введением в новую русскую литературу для англоговорящей публики.
     Не один Всеволод Иванов описывал Гражданскую войну в Сибири. Она стала также сюжетом рассказов Вячеслава Шишкова (Шишков Вячеслав Яковлевич (1873-1945)) и его романа "Ватага" (1924). Шишков хорошо пишет по-русски и более традиционный рассказчик, чем большинство его современников. В его романе немало мелодраматических эффектов и даже есть налет сентиментальности.
     Другая сибирячка - Лидия Сейфуллина (Сейфуллина Лидия Николаевна (1889-1954)) - это административно еще не Сибирь, но уже за Уралом. Она более старомодна и менее смела, чем Иванов или Пильняк (Пильняк Борис Андреевич (1894-1941)), и пишет, в сущности, в старой доброй реалистической манере девятнадцатого века с легким привкусом устаревшего (ему уже лет двадцать пять) модернизма. Дух ее писаний более совместим с ортодоксальным коммунизмом, чем у других писателей такого же значения; для нее революция не смерч и не катаклизм, а медленный процесс просвещения. Ее коммунисты - герои света, и любимая тема ее рассказов - сотворение коммуниста ("Правонарушители", "Перегной", "Виринея"). Достоинства ее - прямой и честный повествовательный дар и великолепный, скрупулезно-реалистический диалог. Она не коммунистка, но, учитывая ее данные, легко понять, что она стала баловнем коммунистической критики.
     Коммунист по паспорту, но вовсе не ортодоксальный коммунист по духу - Артем Веселый (Веселый Артем - Николай Иванович Кочкуров (1899-19)). Он написал очень мало, но проявил себя как мастер удивительной и освежающей оригинальности. Он тоже орнаменталист, но его орнаментализм на удивление свободен от книжности и «поэтичности». Проза его энергична. Она вибрирует таким жизненным напором, что по выразительности приближается к стиху. У него крайне своеобразный метод построения вещей, чудесно соответствующий эффекту массовости: воспоминание о том, как красные матросы гуляли в Новороссийске весной 1918 г. (Вольница), - оригинальнейший шедевр, полифония голосов, сливающихся в массовую картину огромной выразительности. Такого в литературе еще не бывало, и это обеспечивает Артему Веселому совершенно особое место.
      Последний по времени величайший успех русской прозы - И. Бабель (Бабель Исаак Эммануилович (1894-1941)), который обещает затмить всех послереволюционных прозаиков. Первый рассказ Бабеля появился в 1916 г. в Горьковской Летописи и ничего особенного не обещал. После этого он исчез из литературы на семь лет. В 1920 г. он принимал участие в польской кампании Буденновской (Буденный Семен Михайлович 1883- 1973)) красной конницы. В 1923 г. в литературных журналах стали появляться его короткие рассказы - и они сразу создали ему славу первоклассного писателя. Многие сегодня считают его первым из молодых, и его слава дошла даже до эмигрантской печати. Самые типичные для него рассказы - те, что войдут в книгу Конармия, - его впечатления от службы в казацкой армии Буденного. Они очень короткие, редко больше чем в несколько сот слов. В сущности, это журналистские впечатления - choses vues (то, что видел) - или трагические анекдоты. Но рассказаны они со сдержанной силой, делающей их подлинными произведениями искусства. Они героичны по существу, это фрагменты огромного эпоса, которые ближе к старым балладам, чем к чему бы то ни было современному. В связи с ними поминали Тараса Бульбу, героический казацкий роман Гоголя (Гоголь Николай Васильевич (1809-52)) и в самом деле, Бабель не избегает самых традиционных красот, самого обычного пафоса. Только он дает им новое обрамление. Его рассказы - о крови и смерти, о хладнокровных преступлениях, о героизме и жестокости. Один из любимых его сюжетов - единоборство. В нем всегда есть крупица иронии, которая не разрушает, а усиливает героический пафос. Он любит предоставлять слово самим героям, и сочетание великолепно воспроизведенного жаргона красных казаков, набитого диалектальными нарушениями и плохо переваренными революционными штампами, с эпическим масштабом их подвигов - характерно для Бабеля. Эта пряная смесь еще и приправлена грубостью, исключительной даже и сегодня, когда несдержанность стала столь обычным достоинством. Для Бабеля никакие табу не существуют, и самые грубые слова у него стоят рядом с почти вик­торианской поэзией. Его мир - это мир вверх тормашками, где люди живут по законам, весьма отличающимся от законов европейской гостиной, где так же легко убивать, как умирать, и где жестокость и грязь неотделимы от храбрости и отваги. Огромный талант Бабеля заставляет читателя мгновенно принять законы этого мира и понять его логику. Он непревзойденный мастер сказа, и это качество присутствует и в его Одесских рассказах, повествующих об удивительных подвигах знаменитого еврейского бандита и написанных характерным русско-еврейским жаргоном.


« назад